Вместе с экспертами разбираемся, почему построенные на страхе жанры становятся все популярнее в эпоху, когда общество говорит о психологическом благополучии
Подписывайтесь на телеграм-канал «РБК Стиль»
Мультииндустрия качества жизни продолжает расти даже в условиях экономической нестабильности, а темы тревожности, эмоциональной устойчивости и саморегуляции — в числе самых обсуждаемых в медиа и соцсетях. На этом фоне примечателен устойчивый всплеск интереса к контенту, основанному на страхе, угрозе и насилии: фильмам ужасов и тру‑крайму.
Согласно отраслевым отчетам, в 2025-м фильмы ужасов обеспечили около 15% мировых кассовых сборов, а несколько релизов жанра вошли в список самых прибыльных проектов года. В тру‑крайм‑подкастах картина похожая: количество их еженедельных слушателей среди американцев старше 18 лет увеличилось почти в три раза — с 6,7 млн человек в 2019 году до 19 млн человек в 2024–2025 годах. В 2025 году Spotify зафиксировал рост часов прослушивания тру‑крайма почти на 50% год к году; ежемесячно жанр охватывает около 42 млн взрослых американцев (16% аудитории сервиса).
Нравится РБК? Главные новости дня, эксклюзивы и аналитика ждут вас:
на радио
в подписке
в Max
в Telegram
в приложениях для Android или iOS
Фильмы ужасов «новой волны»: что это и чем нас хотят напугать
Разнообразие страха
Прежде чем понять суть такого противоречия, стоит отделить жанры хоррор и тру‑крайм друг от друга. Несмотря на сходство эмоционального эффекта, исторически это разные культурные формы, возникшие в разное время и отвечающие на особые психологические запросы аудитории.
Хоррор — художественный жанр, сформировавшийся из готической литературы XVIII—XIX вв. и раннего кинематографа, где страх создается как эстетический опыт и переживается внутри вымышленного мира. Тру‑крайм (англ. true‑crime, настоящее преступление) вырос из криминальной хроники и судебных репортажей конца XIX — начала XX вв. и строится на реальных преступлениях, их расследовании и попытке объяснить истоки человеческого насилия. Один работает с воображаемой угрозой, другой — с документальной реальностью, но оба позволяют безопасно соприкоснуться с пугающей стороной жизни.
О том, что зрителям нравится не столько сам испуг, сколько способность им управлять, говорится во многих научных работах. Например, согласно обзору в Frontiers in Psychology, удовольствие от просмотра страшного контента часто связано с тем, как эмоция переживается и регулируется в контролируемом контексте.
Как объясняет доктор биологических наук, профессор МГУ Вячеслав Дубынин, добровольный страх отличается от реального игровым форматом. Настоящая угроза запускает мощный стресс: активируются гипоталамус и амигдала (центр обработки эмоций в головном мозге), происходит выброс гормонов. «В хорроре или тру-крайме ситуация безопасная, — говорит Вячеслав Дубынин, — поэтому вместе со стрессовой системой включаются и нейросети положительных эмоций — дофамин, норадреналин. Это страх понарошку».
В хорроре или тру-крайме ситуация безопасная. Это страх понарошку.
Влияет и доступность контента: благодаря алгоритмам соцсетей он стал разнообразнее и точнее подстраивается под пользователя. Подкасты тру‑крайм в этом смысле почти идеальны: они строятся как цепочка интригующих крючков. Вы приходите «на один эпизод», а в конце ловите себя на мысли: «Ладно, еще десять минут, только узнаю, что с уликой». Исследования показывают, что слушатели выбирают такие подкасты ради чувства вовлеченности, когда разрозненная и пугающая реальность укладывается в понятный ход расследования.
Психолог платформы Alter Ксения Иорданян отмечает, что мотивация фанатов хорроров и тру-крайма ситуативна и связана с саморегуляцией: «Выбор таких жанров — это способ легализовать и выпустить наружу те тяжелые эмоции, которые нам слишком страшно или тяжело проживать по отношению к реальным событиям».
Психолог объясняет, что подростковая тяга к хоррорам — это способ познакомиться со страхом и научиться его выдерживать, а взрослая — попытка справиться с фоновым напряжением: «Сама мысль о том, что нечто ужасное происходит с кем-то другим, а не с тобой, терапевтична. Пугающий контент позволяет дозировать свои эмоции. Мы всегда можем поставить подкаст на паузу, закрыть расследование и вернуться к нему позже, когда появятся силы и желание».
Сама мысль о том, что нечто ужасное происходит с кем-то другим, а не с тобой, терапевтична.
При этом у одних тяга к «мрачному контенту» может быть высокой, а у других отсутствовать вовсе. В 2021 году психологи ввели и валидировали шкалу «болезненного любопытства» (morbid curiosity scale). Она показывает степень стабильной мотивации искать информацию о потенциально опасных, пугающих и социально табуированных явлениях как к особому способу понимать мир и ориентироваться в его рисках.
Вячеслав Дубынин добавляет, что внимание к тревожным инфоповодам обусловлено и работой систем новизны: «Наш мозг одновременно тянется к новому и к знакомому. Поэтому сюжеты, задействующие страх, появляются волнами: сначала они кажутся необычными и захватывающими, потом приедаются, а через время возвращаются снова. Это общий механизм работы нейросетей, а не особенность какого-то одного жанра».
Брейнрот и цифровой шум: 10 тезисов биолога Вячеслава Дубынина о мозге
Простая сложная химия
В исследовании журнала Human Brain Mapping с использованием функциональной магнитно-резонансной томографии (фМРТ) ученые сопоставили реакцию мозга на сцены из фильмов ужасов с личными особенностями зрителей — в частности, с их склонностью к поиску сильных впечатлений. Авторы отслеживали, какие именно нейросети активируются при просмотре. Результаты объясняют, почему различается не только субъективное «нравится или нет», но и сам механизм обработки угрозы.
У одних пугающие кадры запускают фокус внимательного наблюдения и эмоционального возбуждения, который проживается как драйв. У других быстро наступает перегрузка, когда страх становится невыносимым и заставляет выключить экран.
По словам Вячеслава Дубынина, реакции мозга на вымышленную угрозу и на реальную во многом совпадают, но отличаются по интенсивности: «Испуганная амигдала запускает реакцию стресса — выделяется кортиколиберин, растет кортизол, повышается адреналин. Но в безопасной ситуации игры к этому добавляются дофамин и норадреналин — поэтому страх может восприниматься как возбуждение или даже удовольствие».
Так формируется «привычка бояться». Исследования, основанные на анализе сцен из хорроров, показывают: возбуждение от испуга приносит удовольствие, если человек умеет адаптивно регулировать эмоции и переосмыслять свои ощущения. Напряжение в таком случае маркируется не как «плохо», а как «интересно». В безопасном контексте пугающие триггеры одновременно активируют механизмы стресса и зоны награды. В этих условиях страх перестает быть врагом, превращаясь в источник бодрости, а само переживание становится захватывающей смесью тревоги и драйва.
Страх может восприниматься как возбуждение или даже удовольствие.
Вячеслав Дубынин отмечает, что важную роль играет неопределенность: пока опасность не материализовалась на экране, тревога ощущается острее, чем после ее появления. «В хорроре это классический прием, — говорит он. — Неизвестное активирует инсулярную кору и поясную извилину глубже, чем уже произошедшее событие».
«Мозгу все равно, где проживать эмоции: в реальной жизни или через ее имитацию», — соглашается Ксения Иорданян. Учащенный пульс и прерывистое дыхание — маркеры работы нашей системы мобилизации. «Когда этот процесс управляем, наступает эмоциональная разрядка. Но такой эффект гарантирован далеко не всем: если у человека изначально высокий уровень фоновой тревожности, подобный контент не развлечет его, а лишь усугубит внутреннее напряжение».
Мозгу все равно, где проживать эмоции: в реальной жизни или через ее имитацию.
Тру-крайм против хоррора
По мнению Ксении Иорданян, документальная основа тру-крайма создает мощный эффект присутствия: «Переживания от реальных историй, как правило, интенсивнее и продолжительнее, чем от хорроров. Реалистичность делает такие сюжеты глубоко врезающимися в память и по-настоящему жуткими, ведь перед нами не выдумка, а настоящая природа человека». Это объясняет, почему один и тот же зритель может спокойно смеяться над вымышленным слэшером (поджанр хоррора про убийцу с холодным оружием), но терять сон после хроники про реального маньяка: мозг иначе оценивает вероятность и близость угрозы.
Еще один нюанс превращает криминальные расследования в социально значимый жанр: их часто воспринимают как манифест справедливости. Психолог указывает на терапевтический эффект таких сюжетов: «В несправедливом мире многим хочется, чтобы зло было наказано. Люди выбирают эти истории, особенно с хэппи-эндом, чтобы получить психологическую компенсацию».
С точки зрения нейрофизиологии точка в расследовании действительно имеет колоссальное значение: «Если преступник пойман, возникает ощущение закрытого гештальта, — резюмирует Вячеслав Дубынин. — В этот момент активируются центры эмпатии и включаются механизмы эмоционального поощрения. Завершенная история поддерживает нашу веру в справедливый мир, даже если в реальности он устроен гораздо сложнее».
Люди выбирают эти истории, чтобы получить психологическую компенсацию.
Кому лучше воздержаться от просмотра хорроров
Все описанное выше приводит нас к вопросу: кому не стоит смотреть и слушать хоррор-контент?
- Самая очевидная группа риска — люди, у которых тревога и так на максимуме: любой пугающий контент становится для психики не тренировкой, а триггером катастрофизации.
- Вторая группа — те, у кого есть свежая личная травма, утрата, опыт насилия или преследования: тру‑крайм и отдельные виды хоррора часто вызывают не «жанровые эмоции», а воспоминания.
- Третья — те, кто замечает у себя навязчивое прокручивание увиденного и проблемы со сном: мозг может долго «досматривать» историю уже без участия сознания.
Ксения Иорданян предлагает простой принцип экологичности: «Для начала надо понять свою норму — сколько вы готовы смотреть хоррор без ухудшения состояния. Это вопрос индивидуальный; здесь надо быть очень внимательным к себе и своим ощущениям. Конечно, я бы рекомендовала значительно сократить просмотр таких фильмов и при первых признаках психологической перегрузки отключать и не возвращаться к ним».
По словам Вячеслава Дубынина, граница между безопасным интересом и вредным воздействием проходит там, где исчезает ощущение игры: «Пока человек понимает, что перед ним вымысел или условная модель ситуации, страх остается контролируемым. Но если возникает перенос в реальную жизнь, появляются панические реакции, навязчивые мысли или хроническая тревога, значит, стимул оказался слишком сильным для нервной системы».
Он отмечает, что сильные впечатления сами по себе не представляют опасности, однако важна их дозировка: по его словам, мозг способен выдерживать значительные эмоциональные нагрузки, но при постоянной стимуляции стрессовых систем они могут переутомляться и напряжение будет накапливаться.
«Я бы в целом не рекомендовала использовать такие способы саморегуляции, — подытоживает Ксения Иорданян. — И тру‑крайм, и хорроры могут сильно расшатать нервную систему и иногда надолго застревать в голове».
Чек‑лист: когда стоит выключить фильм или подкаст, закрыть книгу. Если хотя бы один пункт актуален, лучше временно отказаться от хорроров.
- После просмотра или прослушивания вы долго не можете забыть увиденное и ловите себя на навязчивых мыслях.
- Трудно заснуть, появились тревожные сны, ночные пробуждения стали частыми.
- Усилилась фоновая тревога, появились панические атаки или учащенное сердцебиение без явной причины.
- Вы чувствуете, что «перезагружаетесь» таким контентом постоянно и не можете остановиться.
- У вас есть свежая травма, утрата или опыт насилия — и контент явно отзывается болезненными воспоминаниями.
Читайте также:
В соглашение США и Ирана вошел инвестиционный фонд на $300 млрд
Верховный суд проверит решения о разделе имущества миллиардера Максимова
На экс-главу Челябинской области Бориса Дубровского завели дело о взятке