Вода в том ручье была такой чистой, что, казалось, её вообще не существует. Камешки на дне лежали, как драгоценности, а солнечные лучи пронзали толщу и рисовали на песке подвижные узоры. Трава вокруг была изумрудной, а воздух — густым и сладким, как мёд, разбавленный росой.
Нарцисс шёл по лесу и слышал только собственную поступь. Он был прекрасен, как статуя, ожившая по ошибке. Его кожа была бледной и гладкой, губы — алыми, как ягоды, а глаза — такими глубокими, что в них можно было утонуть. Девушки падали в обморок, когда он проходил мимо. Богини вздыхали на Олимпе. Даже деревья, говорят, наклоняли свои кроны, чтобы взглянуть на него.
Но Нарцисс не смотрел ни на кого.
— Ты не замечаешь меня, — прошептала нимфа Эхо, прячась за дубом. Она уже три дня следовала за ним по пятам, но он ни разу не обернулся. Её голос был тихим и ломким, потому что она умела только повторять чужие слова. Но в этот миг она произнесла свои собственные, и они упали в траву, как упавшие листья.
Нарцисс остановился.
— Кто здесь? — спросил он, не поворачивая головы.
— Здесь… — ответила Эхо, и её голос дрогнул от радости. Он заговорил с ней! Он услышал её!
— Покажись, — сказал Нарцисс.
— Покажись… — повторила она, и вышла из-за дерева.
Эхо была прекрасна — но не той холодной, совершенной красотой, что была у Нарцисса. Она была живой: веснушки на носу, кудрявые волосы, в которые запутались листья, глаза цвета лесного ореха, полные тепла.
Нарцисс посмотрел на неё. Один раз. Второй. В его взгляде не было ни удивления, ни восхищения. Только лёгкое раздражение, как у человека, которому помешали думать.
— Ты слишком простая, — сказал он. — Я не люблю простых.
Он развернулся и пошёл дальше, оставляя Эхо стоять в одиночестве. Нимфа сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. По её щекам текли слёзы — но она не могла даже заплакать вслух, потому что её голос мог только повторять.
Она подняла руки к небу и прошептала:
— Я не хочу быть им… не хочу… не хочу…
Но слова, как это всегда бывало, потерялись в эхе. И, обезумев от боли, Эхо побежала к самой высокой скале, взобралась на неё, раскинула руки и крикнула в небо — не слова, а чистый, животный вопль.
Богиня Афродита, которая в тот момент смотрела с Олимпа на людей, увидела это. Она нахмурилась.
— Опять, — сказала она. — Опять этот мальчишка разбивает чьё-то сердце. Он думает, что красота даёт ему право быть жестоким. Пора проучить его.
Она взмахнула рукой, и в тот же миг в груди Нарцисса, который уже подходил к ручью, чтобы напиться, что-то изменилось.
Он наклонился к воде.
И увидел лицо.
Совершенное. Божественное. С глазами, в которых отражалось само небо. С губами, которые шептали его собственное имя.
— Кто ты? — прошептал Нарцисс, и его голос вдруг стал мягким, почти умоляющим.
Вода не ответила. Только лицо в ней — его собственное лицо — смотрело на него с той же страстью, с тем же томлением. Он провёл рукой по воде, чтобы коснуться щеки незнакомца. Рябь разошлась, лицо исчезло, и Нарцисс вскрикнул от ужаса.
— Нет! Вернись! Не уходи!
Вода успокоилась, и лицо вернулось. Но коснуться его было невозможно. Каждый раз, когда он тянулся к отражению, оно таяло, расплывалось, ускользало.
— Ты дразнишь меня, — прошептал Нарцисс. — Ты — самый прекрасный из всех, кого я видел. Я никогда не видел таких глаз. Я никогда не видел такой печали. Кто ты?
И в ответ ему из глубины леса донёсся голос Эхо — искажённый, но узнаваемый:
— ...такой печали… кто ты… кто ты…
Нарцисс замер. Он поднял голову, на мгновение оторвавшись от воды, и закричал:
— Прекрати! Ты мешаешь мне! Я хочу слышать только его!
— Только его… — ответил лес.
Нарцисс снова склонился к воде. Он смотрел на своё отражение часами. Солнце переместилось на запад, трава вокруг него пожухла от его дыхания, а он всё смотрел.
— Ты не хочешь быть со мной, — шептал он отражению. — Ты убегаешь от меня. Почему? Я же готов отдать всё. Мою жизнь. Мою красоту. Мои глаза. Я хочу быть с тобой.
Отражение не отвечало. Оно только смотрело — с той же тоской, с тем же отчаянием.
И тогда Нарцисс понял.
Он понял всё.
Это был не кто-то другой. Это был он сам. Его собственное лицо, его собственные глаза, его собственная бесконечная, бесплодная любовь к тому, чем он был.
Он засмеялся — горько, хрипло.
— Я полюбил себя, — сказал он. — Я, который считал себя выше всех, влюбился в тень собственного совершенства. И нет ничего печальнее, чем любить то, что никогда не сможет любить в ответ.
Он хотел оторваться от воды. Он хотел уйти. Но ноги приросли к земле. Руки не слушались. Глаза не хотели закрываться.
Афродита смотрела на него с вершины Олимпа, и в её взгляде не было злорадства. Только грусть.
— Ты слишком долго смотрел только на себя, — сказала она тихо. — И теперь ты не сможешь смотреть ни на что другое. Ты увянешь здесь. Но я дам тебе шанс на жизнь.
Она щёлкнула пальцами, и тело Нарцисса начало менять форму.
Он становился тоньше, вытягивался, его кожа становилась зелёной и гладкой, его руки превращались в стебли, а голова — в бледный, печальный цветок с жёлтой сердцевиной.
— Это цветок, — прошептал Нарцисс уже не губами, а лепестками. — Я стал цветком, который склоняется над водой. Я буду вечно смотреть на своё отражение, но не смогу двинуться с места. Это твоя месть?
— Это не месть, — ответила Афродита. — Это урок. Ты будешь цвести каждую весну. Ты будешь напоминать людям: красота прекрасна, но она становится ядом, когда ты видишь только её. Ты будешь расти у воды, и каждый, кто увидит тебя, запомнит: любить себя слишком сильно — значит потерять себя навсегда.
Нарцисс замолчал. Он стоял у ручья, согнув тонкий стебель, и смотрел в воду. Его лепестки колыхались на ветру, но взгляд его — жёлтый, как солнце — был устремлён вниз, в отражение.
Он не плакал. Цветы не плачут. Но на его лепестках каждое утро появлялась роса, и многие думали, что это слёзы.
Эхо, которая видела это, подошла к цветку и села рядом. Она уже не злилась на Нарцисса. Она видела его боль, и она простила его.
— Ты красив, — прошептала она. — Ты всегда был красив. Но теперь в твоей красоте есть смысл. Ты учишь людей смотреть не только на себя, но и друг на друга. Ты учишь их, что любовь — это не зеркало. Любовь — это когда ты готов оторвать взгляд от себя и посмотреть на мир.
Она дотронулась пальцем до его лепестка. Он вздрогнул, но не отстранился.
— Прощай, Нарцисс, — сказала Эхо. — Я больше не буду повторять чужие слова. Я наконец научилась говорить свои.
Она встала и ушла в лес. Говорят, она до сих пор бродит там, но теперь она не повторяет услышанное. Она поёт песни — те, что никто никогда не пел. Песни о том, как важно быть видимым, но ещё важнее — видеть.
А цветок Нарцисса растёт у воды.
Люди проходят мимо, останавливаются, смотрят на него. Они восхищаются его красотой, но никто уже не хочет быть на него похожим. Они знают: истинная красота — не в том, чтобы быть идеальным. А в том, чтобы принимать свои несовершенства и видеть совершенство в других.
И иногда, когда ветер стихает, можно услышать, как цветок тихо шепчет:
— Я видел только себя. Но теперь я вижу всех вас. И мне так жаль, что я не научился этому раньше.
Но вода молчит. Вода не прощает и не осуждает. Она просто течёт дальше, унося с собой отражения — бесконечные, прекрасные и чужие.
И только у самого берега, там, где растёт белый цветок, вода задерживается на мгновение. Она касается его корней, шепчет что-то неразборчивое и утекает дальше.
Это единственный разговор, который длится вечно.
Разговор с самим собой.
Который никогда не заканчивается, но всегда начинается заново.