Она подошла ко мне робко. Почти бесшумно. Как подходят к чужой боли: тихо - беззвучно.
Села рядом.
Минуту сидела неподвижно. Смотрела куда-то перед собой, будто там, в пустоте, висела инструкция, как жить дальше. Потом повернулась ко мне — и в ее лице было столько надежды, столько отчаянной энергии, что у меня внутри все дрогнуло. Не сердце. Ниже. Глубже. Там, где у человека лежит все, о чем он предпочитает не думать.
Она попросила прикурить.
Я не курю уже много лет.
Она опустила глаза. В пальцах у нее была сигарета — тонкая, белая, нелепая. Маленький костыль для души. Она так и сидела рядом со мной до ужина, пока я не повел свое отделение обратно с прогулки.
Ее звали Марина.
Депрессия вошла в ее жизнь не одна. Она пришла с последствиями. С больничными листами. С таблетками. С чужими голосами в коридорах. С тем липким молчанием, которое остается после слов: «Она пыталась ... с собой».
Марина хотела разбиться об землю, как то самое сердце, которое разбил ей один мужчина.
Но врачи собрали тело.
Кости — по местам. Кожу — зашили. Пульс — вернули. Давление — стабилизировали.
С душой сложнее.
Душа рассыпалась на миллионы частиц, и никто не выдал инструкции по сборке. Ни хирург. Ни психиатр. Ни санитарка с усталым лицом, пахнущая хлоркой и дешевым кремом для рук.
Марину заперли, как птицу, которая слишком долго летела к солнцу и наконец загорелась.
Точнее, не в клетку.
В птичник.
Большой, светлый, с решетками на окнах и расписанием приема препаратов. Место, откуда трудно улететь незамеченной. Место, где свободу выдают порциями: прогулка, обед, тихий час, вечерняя проверка.
Теперь ее жизнь была под присмотром.
Постоянным.
Заботливым.
Безжалостным.
Я не знаю, кто первым посмотрел. Она на меня или я на нее. Может, я просто заметил новенькую. Может, мне стало интересно: кто она такая, что с ней случилось и чего от нее ждать.
В таких местах люди быстро учатся ждать.
Приступа.
Срыва.
Скандала.
Слез.
Молчания.
Иногда — чьего-то взгляда.
В тот день наши взгляды встретились. И после этого мне стало не по себе. Даже тревожно.
С чего бы?
Это ведь был просто взгляд.
Просто человеческое желание узнать нового человека в группе. Просто любопытство. Просто случайность. Никакой мании.
Я уверяю: это не было манией.
Так говорят все, у кого начинается мания.
Она, как назло, все время смотрела на меня. А стоило мне посмотреть в ответ — отводила глаза. Каждый раз. Снова и снова. Как игра. Как симптом. Как проверка на прочность.
Я говорил себе: она больна.
А больных нельзя любить?!
Даже не так.
В больных нельзя влюбляться. Ими нельзя интересоваться. О них нельзя думать перед сном. Нельзя запоминать, как они поправляют волосы. Нельзя замечать, что у них подведены глаза. Нельзя ловить себя на том, что ждешь их шагов в коридоре.
Нельзя.
Нельзя.
Нельзя.
Особенно если от нее пахнет зимней вишней.
Особенно если у нее легкая, почти манерная походка.
Особенно если она садится рядом — и весь мир сужается до ее плеча, ее дыхания, ее сигареты между пальцами.
И зеленых глаз.
Господи, эти зеленые глаза.
Что это было?
Весна?
Я сошел с ума?
Или безумие просто нашло меня первым?
Обнял. Прижал. Приласкал.
Если в сердце трепетнуло, то с тебя лайк и подписка.
Если такое не потребно, то жду тебя в комментариях.