— Витя, ты поел?
Он не ответил. Я слышала, как он в своей комнате что-то смотрит — смех, музыка, потом тишина, потом снова смех. Ему шестнадцать. Четыре года я жду, когда сын начнёт отвечать на вопросы.
Приложение называлось просто: «Семейный контроль». Я поставила его в марте, когда обнаружила, что Витя не был в школе три дня подряд, а я узнала об этом от классного руководителя — не от него. Он присылал мне голосовые: всё норм, мам, скоро приду — и я верила. Три дня верила.
Семьдесят два часа прогулов. Три дня.
Я тогда пришла к нему в комнату и встала в дверях. Он сидел с телефоном. Даже не поднял голову.
— Где ты был в понедельник?
— Гулял.
— Во вторник?
— Там же.
— Витя, ты три дня не ходил в школу.
Он посмотрел на меня. Спокойно. Без испуга, без стыда — с таким выражением, будто я сообщила ему прогноз погоды. И сказал:
— Знаю.
Больше ничего.
Я ещё два часа разговаривала. Точнее — говорила. Он молчал или отвечал односложно. Потом сказал, что хочет спать, и лёг лицом к стене.
Той же ночью я скачала приложение.
Мы с Витей живём вдвоём уже восемь лет. Его отец ушёл, когда сыну было восемь. Не к другой — просто ушёл, сказал, что задыхается. Я тогда работала бухгалтером в строительной компании, зарабатывала пятьдесят четыре тысячи, снимала двушку за тридцать восемь. Витя ходил в секцию плавания. Мы справлялись.
Потом секцию пришлось бросить — дорого стало. Потом переехали в однушку. Потом сменила работу, стала зарабатывать больше — семьдесят, иногда восемьдесят. Но что-то между нами уже поменялось. Он рос, я работала, и в какой-то момент я обнаружила, что не знаю, кто его друзья. Совсем.
Приложение показывало геолокацию, время в приложениях, входящие звонки. Я поставила запрет после полуночи на всё кроме звонков мне. Установила уведомление: если он уходит дальше трёх километров от дома в учебное время — мне приходит сигнал.
Первую неделю я смотрела в телефон каждые двадцать минут.
В апреле он пришёл домой раньше обычного. Я как раз разогревала борщ — он стоял на плите с утра, и к вечеру запах в квартире стал тяжёлым, почти осязаемым. Витя зашёл на кухню, сел за стол и сказал:
— Ты поставила слежку на мой телефон.
Не спросил — сказал.
Я убавила огонь. Повернулась к нему.
— Да.
— Почему не предупредила?
— Потому что ты три дня прогулял школу и не сказал мне.
Он смотрел на стол. У него на запястье — фенечка, которую я никогда раньше не видела. Голубая нитка, три деревянных бусины.
— Это слежка, мам. Это как будто ты мне не доверяешь.
— Витя, я тебе доверяла. Три дня подряд.
Он замолчал. Я поставила перед ним тарелку. Он не притронулся.
Я смотрела на эту фенечку и думала: кто её сделал? Подруга? Девочка? Я не знаю. Я понятия не имею, есть ли у него кто-то. Понятия не имею, почему он прогуливал. Я спрашивала — он не ответил ни разу.
Может, я сама виновата. Может, в те годы, когда он только начинал подростковеть, я слишком много работала. Приходила в восемь, он уже сидел с телефоном, я разогревала что-нибудь, мы ели молча, я засыпала за сериалом. Может, он давно пытался сказать мне что-то, а я не слышала.
Эта мысль появилась и не уходила. Я переложила ложку с места на место.
— Я уберу приложение, если ты скажешь мне, где ты был.
Он поднял голову.
— Просто гулял. Не хотел идти в школу. Там всё… не так.
— Что не так?
Долгая пауза.
— Не знаю как объяснить.
Это было больше, чем он говорил мне за последние полгода.
В мае — уже недавно, две недели назад — приложение прислало уведомление в час дня. Витя покинул допустимую зону. Школа закончилась в полвторого, значит, он снова ушёл с урока.
Я смотрела на карту. Точка двигалась по Измайловскому парку.
Холодильник гудел. За стеной у соседей работал телевизор — что-то новостное, голос диктора, неразборчиво. Я сидела за рабочим столом и смотрела на маленький синий кружок на карте.
Потом набрала ему.
Он взял трубку после четвёртого гудка.
— Алло.
— Витя, я вижу что ты в парке.
Тишина.
— Да.
— Ты ушёл с урока?
— Математика. Контрольная.
— И?
— Я не готовился.
Я смотрела на его точку. Она остановилась. Он стоял где-то между деревьями — я видела по карте, что это дорожка у пруда, мы ходили туда, когда он был маленький, кормили уток чёрствым хлебом, он смеялся, когда они дрались за корки.
— Витя, приходи домой. Мы поговорим.
— Мам, не надо снова разговаривать.
— Надо.
Ещё секунду он молчал. Потом:
— Хорошо.
Он пришёл через сорок минут. Я успела поставить чайник, убрать со стола лишнее. Он сел, снял кроссовки у порога — аккуратно, носком к носку, как я его учила в детстве. Я заметила это и отвернулась к окну.
На подоконнике стоял его старый конструктор — я так и не убрала коробку. Он не трогал его года три. Красная пластиковая крышка. Я смотрела на неё, пока он садился.
— Мне страшно иногда, — сказал он вдруг. — В школе. Не знаю почему. Просто страшно идти.
У меня не было слов сразу. Я налила ему чай. Он взял кружку двумя руками.
— Давно?
— С осени.
С осени. Восемь месяцев.
— Ты мог сказать.
— Ты бы начала звонить в школу. Разбираться. Стало бы хуже.
Может, он был прав. Не знаю.
Я удалила приложение в тот же вечер. При нём — вытащила телефон, открыла настройки, нажала «удалить». Он смотрел.
— Всё, — сказала я. — Договоримся по-другому.
Он кивнул. Не сказал спасибо — просто кивнул и ушёл к себе.
Мы договорились: он пишет мне, если не идёт на урок. Не объяснение — просто сообщение. Я не звоню в школу без разговора с ним. Он раз в неделю говорит мне хотя бы одну вещь, которая происходит в его жизни. Любую.
Первую неделю я каждый раз, беря телефон, по привычке открывала приложение. Его там не было. Я убирала телефон.
Его синяя точка больше не двигается по моему экрану. Где он сейчас — я не знаю точно. Я знаю, что он написал вчера в два часа дня: мам, ухожу с последнего, скучно. И я ответила: ок. Дома к шести.
Он пришёл в шесть. Поел. Ушёл к себе.
На кухне осталась его кружка — с синей полоской, он выбрал её сам года три назад в «Пятёрочке», потому что «прикольная». Я вымыла её и поставила на место. Не мою, не его — просто на место.
Восемь месяцев он боялся, а я смотрела на геолокацию. Это не одно и то же — знать, где человек, и знать, что с ним.