Строго 18+
Часть 1. Из дневника Игнатия
Чистый воздух в лесу. Тишина ночи. Приятно сидеть в летние дни в лесу. Повеял прохладный ветерок. Я сюда пришёл не только насладиться природой: жду, когда ночь заговорит со мной. Я пришёл сам. Ночь меня не звала. Приступа не было. Я уже начал отчаиваться и решил уходить, как вдруг...
— Приветствую тебя, Игнатий! Я — твоё сознание. Я знаю, почему ты пришёл. Тебя беспокоит, что ты можешь проиграть битву. Твоё беспокойство оправдано. Ты думаешь, что Анакони действительно слишком сильный для тебя соперник. Он является главным избранным. Хранитель. Ты не расстраивайся. Мне есть чем тебя подбодрить. Я знаю то, что тебе неизвестно.
— Приветствую ночь! Я слушаю тебя внимательно.
— Как ты думаешь, почему Анакони является главным — хранителем?
— Потому что он самый сильный среди них? Самый добрый?
— Нет! Ты судишь по нам. Это мы выбираем среди всех нас самого сильного. Самого жестокого. Анакони, наоборот, слаб. Самый слабый. То есть среди всех избранных в его душе присутствует «чёрный ворон». Разбуди его в нём. Он стал избранным благодаря Анастасии. Потому что полюбил её. Самая сильная среди них — это она. Верни себе сына. Наладь с ним отношения. Пусть он действительно будет твоим продолжением. В древности говорили: человек не умирает, если у него есть сын. Если у тебя получится, ты обретёшь прекрасного наследника, который укрепит империю Мракозимас.
— Вернуть сына? Получится ли у меня? Посоветуй!
— Это ты и сам знаешь хорошо. Он твой сын. У тебя должен быть ключ к его сердцу.
— А почему среди избранных главный тот, у которого могут появиться искушения?
— Внутренняя битва важнее. Без такого сражения не познать вечность.
После этого разговора с ночью я сразу позвал главного среди «чёрных убийц» и приказал ему:
— Немедленно и любой ценой найти мне того человека, который совершил нападение на Валерия в школьные времена. С ним учился одноклассник-маньяк. Маньякальные наклонности проявляются ещё в подростковом возрасте. Думаю, про него люди не забыли, и вы сможете добыть немало информации. И обязательно успейте к декабрю. Очень постарайтесь, а то вам несдобровать. Мой гнев обрушится на вас, и не ждите пощады. Я буду полностью убеждён, что «чёрные убийцы» — бесполезное министерство.
— Сделаем! Не проблема. Решали задачи и посложнее.
Их уверенность меня обнадёжила. Я со спокойным сердцем смог лечь в постель и уснуть.
Проснулся рано. И тут же приказал прислуге привезти Анакони ко мне. Я ходил туда-сюда в нетерпении, ожидая, когда же наконец они его привезут. И сзади услышал голос:
— Игнатий, Pater Patriae, здравствуйте! Вы хотели меня видеть?
— О, Анакони! Здравствуй! Да, я хотел тебя видеть. Очень хотел. Знаешь, я слежу за твоей судьбой. Ты мне очень по душе. Ты хороший человек. Настоящий «чёрный ворон». До меня дошла весть, что у такого славного парня родился сын. Я не мог оставить это без внимания. Как назвали сына?
— Спасибо, мне очень приятно! Валерием назвали. Владислава настояла.
— Как тебе жена? Доволен ею? Тебе попалась очень красивая женщина, а характер какой непростой, интересная, даже очень.
— Я ею доволен. Никогда не капризничает. Довольствуется тем, что есть. Ничего не просит.
— Вот что тебе скажу. Не знаю, как у других, но мой опыт показывает, что красивые женщины скромнее и мудрее. Им важнее характер мужчины, а не его кошелёк. А вот чем страшнее женщина, тем она наглее. Ей кажется, что мужчина обязан ей. Даже совсем посторонний мужчина, я уже молчу про мужа. К такой сразу пропадает уважение. Когда нет уважения, нет и желания добиваться, ухаживать, и тем более не появится нежное чувство заботы. Чего они добиваются? Точно не романтических и светлых чувств. Это как проходишь мимо бедной старухи, которая протягивает руку и просит милостыню: положил ей денежку, пошёл прочь и никогда больше о ней не вспоминаешь.
— Не знаю, ваше высочество. Вы царь, вам виднее.
— Конечно, бывают исключения. Я не говорю, что прямо все страшные такие. Но чем мудрее женщина, тем больше шансов влюбиться в неё. А когда влюбишься, то и страшная становится милой и прекрасной. Я вот очень богат. Но я ни копейки не дам той женщине, которая считает, что ей обязаны. Ты же бережно относишься к жене?
— Вы — наш Pater Patriae, у вас несомненный опыт. Спасибо, буду теперь знать. Да, конечно, очень её берегу. И это взаимно. Она, наоборот, расстраивается, если я трачу деньги на неё. А это обходится для меня весьма непросто. Ругает меня. Злится и радуется одновременно.
— Вот, а я о чём говорю! Это потому, что у неё мозги есть. Знает, как себя вести нужно. Я сразу понял — она хорошая девушка. Очень удачно я тебя женил.
— Игнатий Альбертович, ваше высочество, позвольте немного возразить вам.
— Ну-ка.
— Ведь и среди мужчин встречаются наглые, которые считают, что женщина обязана им. Обязана быть уборщицей, поваром, служанкой. Пахать двадцать четыре часа, как будто ей неведомо, что такое усталость. Смотреть за детьми, как будто это только её дети. Да, конечно, встречаются наглые женщины, не отрицаю. Но если бы все женщины проявляли эгоистичность и думали только о себе, был бы шанс у человечества продолжить своё существование? Появились бы великие умы среди мужчин, которые принесли огромную пользу миру? Не думаю, что это всё возможно без жертвенности женщины, которая прилагает все усилия, чтобы человечество продолжало жить. Благодаря самопожертвованию женщины мы обязаны своим существованием. Имеем ли мы право называть её слабым существом? Вдобавок она терпит несправедливость. И у неё не бывает возможности отдохнуть, почувствовать себя слабой и расслабиться, когда нет рядом сильного плеча. Всё сама. Конечно, встречаются женщины, которые сдаются.
— Владислава не из тех, кто будет сдаваться. Повезло её сыну, что у него такая мать.
— Спасибо.
— Слушай, нужно отметить рождение сына. Да и свадьбу мы тогда толком не отпраздновали. Давай сходим на рыбалку. Посидим на природе. Приготовим уху. Ах, когда бываешь на природе и рыбачишь, аппетит разгорается зверский!
— С удовольствием. Как соизволит мой царь.
***
Тишина, слабый ветерок. Созерцаем красоту природы. Отец и сын снова вместе. Мы сидели с удочками на озере. Самое то, чтобы поговорить по душам.
— Анакони!
— Да?
— Слушай, прими мой подарок. В честь того, что у вас родился сын, я дарю вам дворец. Тебе покажут разные дворцы, выбери себе по душе. Можешь даже оставить все сразу. И ещё я хочу тебя повысить. Мне кажется, ты обязательно должен дорасти до чёрного костюма. Правила есть правила, поэтому сразу выдать чёрный костюм не смогу. Придётся пройти карьерную лестницу. Сначала серый, потом чёрный.
Наблюдаю, как его лицо постепенно меняется. Оно выдаёт сильный шок и непонимание происходящего. Он так разволновался, что даже начал чуток заикаться.
— О, P-Pater Patriae!.. Почему... почему вы решились на такое великодушие? Чем я… чем я за-заслужил такую милость?
Я решил не тянуть и сказать ему всё прямо.
— Анакони! Ты знаешь, что я твой отец. Теперь и я узнал, что ты мой сын. Ты и есть Валерий. У тебя родился сын. Не повторяй моих ошибок. Прости меня, я искренне раскаиваюсь, что оставил тебя. Ничто меня не оправдывает. Помнишь, как мы тогда в детстве рыбачили? Я ещё писал тебе об этом в письме. Только с возрастом я понял, что самое дорогое в жизни — это ты. Я отдам всё: власть, богатство, лишь бы ты меня простил. Я люблю тебя, сын мой. Знаю, что такое простить нельзя.
Я заметил, как его глаза намокли. Он поник головой. Долго молчал. Я уже и не надеялся, что он снова со мной заговорит.
— Игнатий, я давно вас простил. Но предательство — это как сломать руки. Простить можно, а вот обнять уже не получится. Мне нужно привыкнуть к такому. Может, у меня получится восстановиться, и я смогу вас обнять. Пока только так. Мне не по себе от того, что моя жизнь так резко изменилась. Во дворце, уверен, живётся роскошно, но там уюта не будет. Меня вполне устраивает наш небольшой домик. Мне так привычнее. Владислава наполнила его своей теплотой, там царит особенная атмосфера. Атмосфера, где присутствует взаимоуважение.
— О нет, Анакони! Не смей возражать царю! Отцу перечить! Ты ранишь моё сердце. Ты непременно примешь мой подарок. Только посмей отказаться. И это ещё не всё. У меня есть для тебя самый главный подарок.
— Какой?
— Мы навестим Снежану.
— Что? Правда?
— Обязательно. И вот ещё что: я её оттуда заберу. Она будет рядышком. У тебя снова будут мама и папа. Прости, что так поздно, а не в детстве. Но лучше поздно, чем никогда. Я не буду её обижать. Мы будем семьёй.
— Разве так можно? Получится забрать?
— Всё можно, если есть связи и деньги.
— Вот это действительно подарок.
Его глаза опять намокли. Теперь уже от радости.
— Ах, какого красавца поймали! Пошли сварим уху.
На следующий день, взяв с собой Анакони, я поспешил забрать Снежану из психиатрической больницы. Главный врач был в шоке, когда увидел через окно, сколько чёрных и дорогих машин к ним пожаловало. Он сначала дико испугался, не понимая, зачем мы приехали. Его потрясло, что мы пришли к пациентке, которая страдала тяжёлой психической болезнью и была совершенно одна, никому не нужная. Из родных её никто не навещал. Единственному сыну было запрещено к ней приходить. Другим родственникам до неё дела не было. А тут неизвестно откуда явился её муж — очень богатый мафиози, имеющий целую империю последователей-сектантов. Ещё явился с букетом пионов.
Моя бывшая жена сидела на жёстком деревянном стуле около окна, спиной ко мне, и неподвижно глядела на улицу. Я подошёл к ней и присел.
— Снежана, слышишь меня?
Она повернула голову в мою сторону. Взгляд её был страшен. В уставших, налитых кровью глазах читалось безумие бессонных ночей; непонятные лекарства, судя по всему, лишь усугубляли её положение. Но вдруг к ней пришло осознание, и она ясно поняла, кто перед ней. Она протянула руку и осторожно дотронулась до моего лица. Она коснулась меня так, словно я был призраком и она боялась, что я исчезну. Я протянул ей букет, а потом взял её ладонь обеими руками. Она была мертвецки холодной. Может, это побочки от лекарств. Как будто жизнь покидала её тело.
— Игнатий? Это ты?
— Да, это я. Мы победили инопланетян. Благодаря тебе я не терял веру. Плохой инопланетянин пытался выдавать себя за твоего мужа и нанёс тебе много обид. Измучил тебя совсем. Теперь этот кошмар закончился. Твой настоящий муж вернулся. Твой добрый Игнатий, которого ты любишь. А тот, плохой, который выдавал себя за меня, уничтожен. Теперь всё будет хорошо. Ты снова будешь любима. А вот твой сын, Валерий. Настоящий Валерий, а не тот пришелец. Правильно ты того била палкой. Так ему и надо. Они больше не появятся.
Мне приходилось нести этот бред, чтобы ей хоть как-то стало легче и она пришла в себя. Честно, я не знал, что говорить в таких случаях. Но, похоже, ей это помогло, и она заговорила. Врач сказал, что из-за болезни она разговаривает сама с собой. Но очень литературно. Как будто два литературоведа собрались побеседовать.
— Я знала, что мы сможем. Мы победили. Я верила в это.
— Да, да. Мы сейчас тебя заберём. Поближе к нам. В другую больницу. Ты немного приболела, ничего страшного, подлечим здоровье и будем жить вместе, как в старые добрые времена.
— Теперь я в безопасности. Мой мужчина вернулся. Он победил. Никто больше меня не обидит. Мне сейчас так спокойно. Камень с плеч упал. Теперь я знаю: если буду падать, ты меня поймаешь и не дашь упасть?
— Да, Снежана. Я теперь рядом. Ни о чём больше не беспокойся. Только отдыхай и восстанавливайся. Ради меня постарайся.
И тут зазвонил мой телефон. Я отошёл от них.
— Господин Pater Patriae, Игнатий Альбертович! Мы нашли его — человека, который напал на Валерия в школьные годы. Приезжайте срочно. Нужно поговорить. Разговор не для телефона.
— Снежана, сын, нам нужно спешить.
***
Подобно урагану, я ворвался в кабинет министра «Чёрных убийц».
— Где?
— Здравствуйте, Pater Patriae. Он совершал свои злодеяния не один. Его наставником был родной отец. Некоторым жертвам чудом удалось выжить. Одна девушка выжила и не обратилась в полицию. Долгое время лечилась. Нам повезло: она не совсем сошла с ума и смогла вспомнить тот день. Как он стоял с ножом перед ней и не давал ей выйти из квартиры, приговаривая: «Сейчас придёт папа, и он скажет, что с тобой делать. Не начнём праздник без папочки. Папа умеет пытать лучше и больнее». Женщина была очень довольна, что мы, «чёрные убийцы», заинтересовались ими. А значит, им несдобровать. В народе ходит молва, что мы выполняем свою работу идеально. Люди подозревают, что у них были связи, что какой-то высокопоставленный человек их крышевал. Они оба по профессии архитекторы. Мы обманным путём, через наших людей, внедрились к ним в доверие и убедили их, что в нашем государстве требуются архитекторы. Это действительно так, мы нуждаемся в архитекторах, но их мы сюда заманили явно не для этого. Они обрадовались, что можно работать, не принимая нашу веру, и есть возможность уезжать на родину. Видимо, здесь они боятся охотиться, зная о наших суровых законах. Поэтому им так необходимо иногда возвращаться на родину, чтобы насытить свой звериный аппетит убийц и вернуться сюда. Они как наркоманы. Если не совершат убийства, не смогут жить спокойно и работать. Похоже, нешуточные ломки их мучают, если они долгое время не охотятся.
— Прекрасно, прекрасно. Где они? Мне нужно поговорить с ними. Я хочу их увидеть.
— Они ожидают в гостинице. Мы даже поселили их в хорошую гостиницу.
— Позовите их срочно. Скажите, что сам Pater Patriae хочет их видеть.
— Вот они удивятся.
Их привели ко мне. Я приветливо их принял. Они никак не могли понять, что происходит и почему их встречает сам царь. Но ничего не подозревали о том, для чего они здесь на самом деле. Пусть наслаждаются жизнью до декабря. Больнее им будет потерять всё это. Я кормил их лучшими обедами. Высшая элита наша обращалась к ним, ценя их талант. Им платили очень большие деньги. Их сердца чуть не разрывались от неожиданно свалившегося успеха. С каждым днём их материальное положение улучшалось.
— Андрей, нравится вам здесь? — обратился я к тому парню, который и напал на моего сына.
— О да, не то слово. Прекрасная страна. Надо равняться на вас другим. Брать пример.
— Вы были в галерее картин наших художников?
— Очень огорчён сообщить вам, что не был.
— Так пойдёмте. У нас будет время до закрытия.
Мы ходили по музею. И обратили внимание на картину одного художника, который нарисовал маньяка, убивающего свою жертву.
— Впечатляющая картина. Не правда ли? — обратился я к нему.
Он замер от удовольствия. Я наблюдал за ним. Он внимательно разглядывал картину. Сказать, что он был очарован? Нет. Тут намного больше, чем просто очарован. Эта картина гипнотизировала его. Поглощала. Я это чувствовал, потому что сам ощущал то же самое. Всё вокруг перестало существовать, осталась только эта картина.
— Потрясающе, — произнёс он.
— Потрясающе, — подтвердил я.
Он посмотрел на меня и улыбнулся. Мне с ним было интересно. Нам было о чём поговорить. Неглупый парень. Жаль только, придётся убить.
И... наступил декабрь. Именно тот день, которого я так долго ждал. Их отвели в дом смерти.
— Ну что ты, мой хороший. Не плачь, пожалуйста. Сейчас всё закончится. Да, много крови, очень много. Какая красивая кровь. Мы с вами одной крови. Я вас искренне понимаю. Только вы должны знать, что у одной из жертв отец тоже может оказаться маньяком. Мне очень жаль. Ох, зачем так кричать? Вы точно мужчина-маньяк? Скорее, женщина-маньяк.
Отец и сын мёртвыми лежат рядышком. Это было так трогательно. Погибли в один день.
Часть 2. Из дневника Анакони
Моё положение заметно улучшилось. Теперь я был человеком из касты серых костюмов. Жил в шикарных условиях. Люди служили мне без отдыха. Я мог позвать своих слуг в любое время. Хоть глубокой ночью. Я знал, что скоро отец меня повысит. К этому шло. Наступил декабрь. В этом году декабрь выдался больше похожим на осень, чем на зиму. Сегодня мой день рождения. Я уже не тот парень, который жил без опоры, без дома, и которого унижали. Теперь у меня была защита — отец, была семья, любящая жена и дворец со всеми условиями. Прошли годы, сын подрастал. Я — молодой папаша. Я ушёл в свои размышления, как вдруг слуга вырвал меня из дум:
— Господин Анакони! Простите, что нарушаю ваш покой. Мне велено передать вам подарок.
Он отдаёт мне в руки красиво упакованный подарок. Я с нетерпением открываю его. Ступор! Там отрубленная голова. Я присмотрелся и увидел знакомое лицо. Я тут же закрываю коробку. Подходит другой слуга и передаёт письмо от Pater Patriae, где написано: «Я люблю тебя, сын. Прости, что в самые мрачные для тебя дни меня не было рядом. Теперь хочу исправиться. Узнаешь? Присмотрись. Если вдруг не узнал, это твой старый приятель, который в школьные годы намеревался тебя убить».
***
Отец окружил меня заботой. Разъяснял мне учение «чёрных воронов». И я постепенно стал приходить к мысли, что это учение не такое уж ужасное. Оказывается, раньше у меня складывалось ошибочное мнение. Отец мне многое объяснил. Я стал стараться быть хорошим последователем и не разочаровывать его. Игнатий часто говорил, что гордится мной. Я стал замечать, что уже готов его обнять, полностью простить. К матери он относился с большим уважением. Организовал для неё громадную библиотеку. Доставал любую книгу, какую она только пожелает. Всё плохое забылось, как будто это стёрли ластиком и этого никогда не было.
В какой-то день, когда я смотрел в окно и пил кофе без сахара, меня дразнил вкусный аромат круассана. Не успел я поднести его ко рту, как увидел, что к моему дому направляется весьма солидный мужчина зрелого возраста, подтянутый, спортивный и выглядящий моложе своих лет. На нём было расстёгнутое чёрное пальто, из-под которого виднелась серая водолазка. Это был мой отец.
— Здравствуй, Анакони!
— Здравствуй, папа. Как ты? Что-то ты сегодня хмурый. Без настроения.
— Всё хорошо, Анакони. Не волнуйся. Мне нужно познакомить тебя с «чёрными шляпами». Надеюсь, может, обойдётся и без этого.
— Ты о чём? Что значит «без этого»?
Мы пришли в лес.
— Подойди ко мне, сын мой.
Он взял мою руку, и мы ушли в глубь леса. Долго стояли там. Молчали. И наконец он спросил:
— Видишь «чёрных шляп»?
Я ответил, что ничего не вижу. Он помрачнел ещё сильнее.
— Придётся отправить тебя учиться в университет, где готовят «чёрных убийц». Это самый престижный университет. Вот только профессия очень опасная. Ты должен совершить много убийств ради Мракозимаса. Также не стоит забывать: враги нашей общины могут тоже охотиться за тобой, мстить. Много «чёрных убийц» полегло на своих спецзаданиях. Ты должен пожертвовать собой и доказать «чёрным шляпам», что имеешь право их увидеть и действительно являешься моим сыном. Я буду переживать за тебя. Надеюсь, ты вернёшься живым.
Сильная тревога овладела мной. В этот момент мне показалось, что я могу умереть. Я не про физическую смерть, а про духовную. Кто завтра проснётся? Я или другой человек? Я старался отгонять такие мысли прочь. Отец умел убеждать. Но сомнения иногда посещали моё сердце. Кому я служу? Хорошим ли людям служу?
Я думал о том, чтобы закончить жизнь самоубийством. По нашим традициям можно оскорбить честь другого человека, и он имеет полное право вызвать тебя на дуэль. Если он тебя убьёт, он не будет виноват. И надеюсь, даже отец не сможет его покарать. Отец неглупый человек, он поймёт, почему так произошло, и разочаруется во мне. Поймёт, что я решил убежать от этого таким образом, и не станет мстить за такого сына. С такими тяжёлыми мыслями я вернулся домой и присел на диван. В этот момент сын вернулся из школы. Он подбежал ко мне и сразу обнял.
— Папа, знаешь, что произошло?
— И что же?
— Папа Питера сбежал из страны. Теперь он предатель. Мой друг теперь сын предателя. Никто его больше не защитит. Все его бьют и отказываются дружить. Вот. Вчера с ним дружили все, а теперь все бьют. И он плачет. Папу зовёт. Воть. Но папа не придёт.
— Ты его не бьёшь, надеюсь?
— Пап...
— Что?
— Ты меня не бросишь?
— Нет, конечно. Даже не смей так думать. Папа всегда будет рядом. Тебя кто-то обижает?
— Куда там. Никто не посмеет. Они знают, что мой папа очень сильный и опасный.
— Скажи ребятам, что я Питера беру под защиту. Тот, кто посмеет его обижать, будет иметь дело со мной.
— Хорошо, пап!
Он резко спрыгнул с дивана и побежал сообщать эту новость ребятам.
Постепенно мне удалось прогнать мрачные мысли. Я стал убеждать себя в правильности происходящего. Что это мой долг. Если бы я так не делал, это свело бы меня с ума. Тем более, я не должен бросать своего сына.
Университет, где готовят «чёрных убийц», я закончил с чёрным дипломом. Теперь я полностью в чёрном костюме. Отец мной очень доволен.
Настал этот день. Теперь моя работа — убивать и устрашать. Под моим командованием усмиряли бунтующих. Я преследовал, находил тех, кого мы считали врагами, и уничтожал их. Простите меня, любопытные читатели: каким образом и детально описывать свою работу я не буду. Уж больно страшно будет всё это читать, да и нет охоты об этом писать.
Единственное, что сообщу: в один день я очнулся в больнице. Я чудом остался жив. Меня называют теперь хромым Анакони. Хожу, опираясь на трость. Нас было пятеро, мы были на спецзадании в другой стране. Четверо погибли от взрыва. Пятый — я — выжил. Наши враги смогли организовать на нас покушение. После этого у меня появились навязчивые мысли насчёт цифры пять. И каждый месяц пятого числа у меня бывают приступы агрессии. Особенно в мае. Это, к большому моему сожалению, произошло в мае — именно в тот месяц, когда родилась Владислава. Находиться рядом со мной в такие минуты очень страшно. Я себя не контролирую. Цифра пять теперь управляла мной. Особенно меня беспокоила газовая плита. Сильный приступ тревоги начинался, если я видел плиту. Я без конца пересчитывал и проверял пять поворотных ручек, пока не убеждался, что все они мертвенно замерли в положении «выключено». Думаете, я за себя переживал? Мне не давало покоя то, что те ребята погибли из-за меня. Я отвечал за них. Я их не сберёг. Теперь я должен быть полностью убеждён, что газовая плита не опасна. Переживаю за других: что опять будет взрыв и люди погибнут из-за того, что я недосмотрел. А своей смерти я не боюсь. Наоборот! Жалею, что не погиб вместе с ними. Я устал от такого состояния. Внутри всё горит, и нет ни секунды покоя. Я стал уходить в себя. Сильно уставал от людей. От каждого человека исходил шум. Долго общаться я не мог, моя социальная батарейка быстро разряжалась. Раньше я был очень усидчивым человеком. А теперь, несмотря на хромоту и боль, не могу сидеть на одном месте. Постоянно хожу по помещению взад-вперёд. Как будто мысленно убегаю от всех. Иду туда, где буду один. Не думаю, что только тот злополучный взрыв сыграл такую губительную роль для моей психики. Тяжёлая профессия подвержена постоянному риску. Не знаешь, проснёшься ли завтра. Видеть, как твои коллеги, которые успели стать друзьями, погибают, а иногда умирают прямо на твоих руках... Бессонные ночи... Всё это накопилось.
Меня госпитализировали в другой стране. Я отказался от хорошей больницы, но попросил себе отдельную палату. Не потому, что капризный, просто чисто физически не мог общаться. Если бы рядом оказались люди, они бы утомляли меня своими разговорами. Самое удивительное: людям нравится со мной общаться. Тянутся ко мне. Знали бы они, каких усилий мне стоит просто поговорить, и каким уставшим и опустошённым я бываю после бесед.
Шли дни. Моё лечение продолжалось. Я хотел уже выписаться из больницы, но меня не выпускали. Наступила осень. Я надел чёрное пальто и собирался выйти на прогулку, как вдруг пошёл сильный дождь. Прямо ливень. Стук капель по крыше немного успокаивал меня, и по радио играла хорошая музыка — Patricia Kaas - If You Go Away.
Всё это так меня успокоило, что я оставил своё привычное занятие — ходить туда-сюда по палате — и прилёг на кровать. Закрыл глаза. Мне стали являться разные картины, объяснения которым я не находил. Сначала я был последователем революционера Владлена. Меня называли владленовцем. Взяли в плен. Вижу, как на меня направил ружьё дед со словами:
— Ах ты, подонок! Из-за таких, как ты, общество разделилось.
И вот я прощаюсь с жизнью, как вдруг выбегает девушка и кричит:
— Отец, не надо! Он хороший!
И закрывает меня собой. Мы любили друг друга. Её отец оставил меня в живых, но дочь свою мне не отдал.
Затем я вижу семью, которая живёт где-то далеко. Этот народ мне неизвестен. У них есть обычай: если рождается трое мальчиков, самого младшего отдают в монахи, когда ему исполнится шестнадцать. И тот, кого отдали в монашество, любил соседку. Хотя он старался быть хорошим монахом, он ничего не мог поделать с тем, что очень любит её. Старец, его наставник, давал ему задания для усмирения плоти. Например, строгий пост: ничего не есть и стараться не пить воду. А лучше вообще не пить. Но вместо того, чтобы сидеть в своей прохладной келье, юноша шёл туда, где жила эта девушка. Садился на скамейку в невыносимую жару, без воды, и ждал, когда она выйдет, чтобы просто увидеть её — и это уже было для него огромным счастьем. Она выходила. Сначала она его не замечала: одевалась по-простому, невзрачно, стараясь держаться в тени. Но однажды обнаружила, что он преданно ждёт её. Молодой монах изо дня в день тихо сидел на скамейке, не проронив ни слова и не пытаясь приблизиться — ведь устав запрещал ему подходить к женщинам. Сама мысль о том, что он находится там ради неё, заставила девушку совершенно иначе взглянуть на свой гардероб. Сердце затрепетало, и она принялась наряжаться. В один день она надевала изысканное розовое платье, в другой — переодевалась в неописуемо красивое голубое. Монах понимал, что так она с ним общается. Каждое платье говорило ему: «И я тебя люблю. Мне очень жаль, что нам не суждено быть вместе». В один из дней, когда он сидел на той же скамейке и смотрел на неё, его заметил наставник. Тихонько сел рядом и ласково похлопал по колену:
— Сынок. Я старался смирить тебя. Смирение украшает человека. Но я заметил, что у этой девушки смирить тебя получилось лучше. У тебя меняется взгляд, когда ты её видишь. Ты даже не идёшь кушать. Ведь если не поешь сейчас, потом тебе будет запрещено. Ты сидишь здесь с постом. Голодный как волк. И всё равно остаёшься тут, боясь её пропустить. Я бы отпустил тебя. Но не могу. Нет у меня такой власти. Ты же знаешь наши правила. Не я их придумал. Я тоже в твои годы любил, поэтому понимаю тебя. И мне очень жаль, что вы не вместе.
Далее я увидел другого парня, который тоже любит. Он полюбил девушку — единственную дочь у отца. У этого человека никого нет, кроме дочери, и вдобавок он очень болен. Она должна ухаживать за ним и из-за этого не может выйти замуж за любимого. Понимая это, она объявляет ему, что лучше расстаться. Ей очень тяжело, невыносимо больно. Она уходит, чтобы он не испортил свою жизнь из-за неё. Чтобы встретил другую, женился и создал семью. Но он не может её забыть и не хочет другую. Любит только её. Она отдаляется от него ради его же счастья.
Вот столько несчастных судеб я увидел. И вдруг вскочил, громко произнеся самое прекрасное для меня имя: «Анастасия!» О нет! Неужели так было всегда? Мне стало очень печально.
Я приблизился к окну. Музыка Patricia Kaas - If You Go Away продолжала играть. Смотрю, как идёт ливень. Неожиданно вдалеке появляется женская фигура. Хоть она была очень далеко, я узнал её. Это шла Анастасия. Полы её расстёгнутого серого пальто свободно развевались при ходьбе, полностью открывая просторное белое платье из плотной шерсти, ниспадавшее до самого пола. Столь закрытый, целомудренный наряд был бессилен перед её женственностью. В каждом движении удивительным образом сочетались царственное величие, внутренняя свобода и вместе с тем — робкая, обезоруживающая застенчивость. Я поспешил ей навстречу. Мне было больно идти. Я взял себя в руки и, опираясь на трость, сильно ускорил шаг. Медсёстры кричали мне вслед:
— Больной, вы куда?!
А я им отвечал:
— Прочь!
И отталкивал их.
О, если бы я только мог бежать!.. Ливень как назло припустил с новой силой. Её волосы уже совершенно вымокли от дождя, да и мои тоже. Мы упрямо шли навстречу друг другу сквозь стену воды — и наконец сошлись. Мы обнялись, ничего не сказав. Продолжали молча смотреть друг другу в глаза. Первым заговорил я:
— Анастасия, я не имею права тебя касаться. Я не тот парень. Я грязный. Совершил ошибки. Сломал другим людям судьбы. Я убийца.
— Ты чистый, Анакони. Не говори так.
— Ты в это веришь? Что я чистый?
— Не верю.
Она помолчала и продолжила:
— Не верю, Анакони. Я это знаю. Я знаю, что у тебя чистое сердце. Что бы ни случилось, меня не переубедить.
— Как ты меня нашла? Как узнала, что у меня тяжёлые времена?
— Анакони, я как будто твоя сестра-близнец. Если ты страдаешь, пускай даже очень далеко от меня и мне ничего не известно, я всё равно начинаю это чувствовать, и мне тоже становится плохо. Как нашла? Прости, всего рассказать не могу. Мне сказали, где ты.
Мы опять замолчали. Мы забыли про всё на свете и про то, что стоим под ливнем. И уже было непонятно, от чего больше намокли наши глаза — от дождя или от слёз. Я говорил ей, как она мне нужна. Что дороже её нет на свете. Почему мы не можем быть вместе? Почему она раньше не появлялась? Я начал ругаться. Ведь я уже психически нездоровый человек. Приступ гнева охватил меня. Я стал резок в словах. Она молча слушала. И тут заговорила:
— Анакони, ты совсем намок. Ты и так болеешь. Нельзя тебе сейчас простужаться. Ещё и вышел без шапки.
От её взгляда, лучащегося тихой теплотой, я замер, растворяясь в этом чувстве. Это же Анастасия. Она не станет ругаться в ответ. Я думал, она хотя бы будет оправдываться. Владислава начала бы выяснять отношения и даже драться. А тут я её ругаю, даже не слежу за словами, не боясь сильно обидеть. А она переживает, что я могу простудиться. Вся злоба во мне мигом исчезла. Как будто её и не было. Я вспомнил, как очень давно она переживала за меня. Даже из-за малейшего пустяка, не заслуживающего такого внимания. Она всегда оберегала меня. Как мать оберегает своего малыша. С Владиславой я был рыцарем. А с Анастасией — одновременно и малышом, и рыцарем. Владиславе я боялся показать свою боль и переживания. Она должна была видеть меня только сильным. У меня так с Владиславой, потому что я её не люблю. А перед Анастасией я не боюсь показать свою боль, потому что люблю её. Если Анастасии будет необходима помощь, я стану человеком, не чувствующим боли, пройду через огонь и, даже если сгорю заживо, обязательно спасу её.
Анастасия ухаживала за мной в больнице. Ночью у меня могли быть приступы удушья, поэтому она практически не спала. Следила за мной. Сидела рядышком на стуле. Только днём, когда рядом могли находиться медработники, она немного отдыхала. По ночам, если вдруг на улице шумела машина или запускали салют, я вскакивал от шума. Бредил, считая, что враги настигли нас и нужен ответный огонь. Она меня успокаивала. Видя её лицо, я затихал и мог снова уснуть. А по утрам, когда других будил грубый голос медбрата, меня будила нежная рука Анастасии, которая гладила меня по голове, и ласковый голос просил проснуться. В столовой она готовила для меня отдельно. Не доверяла поварам. Капельницы и уколы тоже делала сама. Перед сном она читала мне книги, зная, что я очень люблю читать, но сейчас здоровье мне этого не позволяет: от чтения голова сильно устаёт. Все думали, что она моя жена, и с умилением наблюдали за нами. Наверное, со стороны мы выглядели очень трогательно. Да, счастливая семья. Вот только, увы, не жена она мне. И моего сына обнимают не её хрупкие руки. Руки другой женщины. Дни, проведённые с ней в больнице, были для меня самыми счастливыми. Я даже стал радоваться, что меня ранили.
Утром она принесла мне завтрак. Старалась рассмешить, шутила.
— Анастасия, знаешь, в последнее время я надолго ухожу в себя. Могу целый год ни с кем не общаться. Все для меня являются шумом. Всё — суета. От всего хочется убежать. Побывать в тишине. Обрести покой. Только от тебя убегать не хочется. Ты моя тишина. Ты мой покой. Нет! Ты лучше!
Она ничего не ответила. Просто молча слушала меня. И в такую идиллию вмешался знакомый мне голос.
— Вы издеваетесь?! Немедленно скажите мне, в какой палате мой муж! Как это понимать?! Что значит — он отдыхает со своей женой?! Я — его жена!
Это была Владислава. Чёрт! И кто ей сказал, что я здесь? Я же так тщательно скрывал…
Оглавление
Продолжение следует...