— Папа ушёл и не вернётся, потому что я так сказала! — выкрикнула Вера, стоя в дверях спальни, и голос её не дрожал, а звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Слышишь, Костя? Я сказала — всё. Хватит с меня твоей матери, твоих вечных командировок, в которых ты неизвестно где, и этого вранья про то, что мы — семья! Ты мне не муж, ты мне сосед, который заходит поесть и поспать, да и то с таким лицом, будто я тебе должна по гроб жизни!
Она стояла босая, в мятой футболке, с распущенными волосами, и Константин, застрявший в прихожей с дорожной сумкой в одной руке и ключами от машины в другой, смотрел на неё с тем особым, бесячим выражением усталого недоумения, которое появлялось у него всякий раз, когда домашняя реальность прорывала кокон его рабочей занятости. Он только что вернулся из трёхдневной поездки в Нижний, уставший, голодный, рассчитывавший на горячий ужин и благодарное молчание жены, а получил вот это — крик, ультиматум и маленького Гришу, который выглядывал из-за материнской ноги, прижимая к груди плюшевого зайца.
— Вер, дай хоть раздеться, — буркнул он, ставя сумку на пол. — Чего ты орёшь с порога? Гришка не спит ещё, а ты концерты устраиваешь.
— А ты как хотел? Чтобы я тебя встречала с поклоном, как твоя мамочка встречает? «Костечка, кушать хочешь, устал, бедненький?» — Вера скрестила руки на груди. — Не дождёшься. Я тоже устала, Костя. Я устала так, что ты себе даже представить не можешь, потому что ты никогда, ни разу за четыре года не попробовал побыть со своим сыном больше двух часов подряд. Ты не знаешь, что такое, когда ребёнок орёт третью ночь, а у тебя температура под тридцать восемь, и некому даже чай принести. Не знаешь, и знать не хочешь.
— Ну началось, — Константин стянул ботинки, прошёл в кухню, демонстративно игнорируя жену. — Опять я во всём виноват. Я, между прочим, трое суток пахал, чтобы у вас была эта квартира, эта еда, эти твои курсы какие-то, на которые ты так и не пошла, кстати. А ты меня даже выслушать не хочешь, сразу — орёшь.
Гриша, чувствуя грозу, тихонько захныкал и уткнулся лицом в Верино бедро. Она машинально погладила сына по голове, но глаз от мужа не отвела.
— Я ору, потому что иначе ты не слышишь. Я тебе сто раз говорила спокойно — ты мимо ушей пропускал. Сто раз просила: давай обсудим, давай решим, как нам жить дальше. А ты что? Ты в телефон утыкался или звонил маме, и мама тебе объясняла, какая у тебя неблагодарная жена. Вот я и решила — хватит спокойно. Может, хоть ор до тебя дойдёт.
Она развернулась, взяла Гришу за руку и увела в детскую, плотно закрыв за собой дверь. Константин остался в кухне один, раздражённо глядя на чистую плиту, на которой ничего не было приготовлено к его приезду. Он открыл холодильник — там сиротливо стояла банка солёных огурцов, полпакета кефира и накрытая тарелкой вчерашняя гречка. Никакого ужина, никакой заботы — только крики и претензии. Он с грохотом захлопнул дверцу и потянулся за телефоном, чтобы набрать матери.
В детской Вера села на край кроватки и начала рассказывать Грише сказку — тихим, ровным голосом, в котором не осталось и следа от недавнего крика. Мальчик притих, прижав к себе зайца, и смотрел на мать огромными, всё понимающими глазами. Ему было три с половиной, он уже многое схватывал — не слова, так интонации, не смысл, так напряжение, повисшее в доме. И Вера, глядя на сына, с болью думала о том, что ребёнок уже научился бояться звука отцовского голоса — не громкого, а того, особого, раздражённо-усталого, который означал, что сейчас будет ссора, мама будет плакать, а папа — хлопать дверью.
Она посидела с Гришей, пока тот не уснул, и ещё минут десять сидела просто так, в темноте, слушая ровное сопение. Потом вышла, прикрыв дверь, и увидела мужа на кухне: он сидел за столом, перед ним стояла открытая банка огурцов и надкусанный бутерброд, а в руке — телефон, с экрана которого доносился приглушённый, но хорошо узнаваемый голос Галины Дмитриевны.
— …и ты ей так и скажи, Костик: не нравится — пусть сама зарабатывает. А то привыкли: мужик пашет, а они дома сидят и ещё права качают. Я в твои годы…
Константин, заметив жену, быстро свернул разговор и сунул телефон в карман. Поздно — Вера уже всё услышала.
— Договаривай, — сказала она, садясь напротив. — Что там дальше? «Я в твои годы и работала, и хозяйство вела, и тебя растила»? Знаю я эту песню наизусть. А что ещё мама советует? Развестись? Или просто поставить меня на место?
— Вер, ну перестань. Мама переживает за нас. Она помочь хочет.
— Помочь? — Вера горько усмехнулась. — Помочь — это когда сидят с внуком, давая матери хоть день передышки. Помочь — это когда не лезут в чужую семью с советами, от которых тошнит. А то, что твоя мать делает, — это методичное, целенаправленное разрушение всего, что у нас ещё держится на волоске. Она тебя против меня настраивает, Костя, неужели ты не видишь? Каждый звонок, каждый её визит — это минус одна скрепа в нашем браке. И ты не глупый мужик, ты же понимаешь это. Ты просто не хочешь признать, потому что маму обидеть боишься. А меня — не боишься. Меня можно.
— При чём тут «обидеть»? — Константин отодвинул тарелку и наконец поднял на жену глаза. — Она моя мать, Вер. Она одна меня поднимала, без отца. Я ей обязан по гроб. И если она что-то говорит — она жизни опытная, она плохого не посоветует.
— Плохого не посоветует… — эхом повторила Вера. — А то, что ты в прошлом месяце отказался Грише комбинезон покупать, потому что, видите ли, дорого, а на следующий день перевёл матери пятьдесят тысяч на новый диван — это она «неплохое» посоветовала? То, что ты мне выговариваешь за каждую потраченную тысячу, а мать твоя звонками вытягивает из тебя суммы на свои бесконечные ремонты и поездки — это тоже её мудрый совет? А то, что ты в прошлый четверг сказал дословно: «Ты сидишь на моей шее», — ты сам придумал, или это её выражение?
— Это правда, Вер! — Константин повысил голос. — Ты сидишь дома уже почти четыре года! Четыре! Гришка давно в сад просится, а ты всё кормишь меня отговорками — то сопли, то адаптация, то ещё что-то. Другие женщины выходят на работу, и ничего, справляются. А ты?
— Другие? — Вера поднялась, оперлась о столешницу. — Ты про тех «других» хоть что-то знаешь? У них, может, бабушки под боком живут, которые внуков забирают и ведут в парк, а не звонят каждый вечер с советами, как правильно мужа из семьи уводить. У них, может, мужья, которые приходят с работы и говорят: «Дай, я с ребёнком посижу, отдохни». А что у нас? Ты заходишь, смотришь по сторонам, ищешь бардак. Находишь — и начинается. Ты не муж, ты — ревизор. И ревизор этот обучен твоей мамой. Она тебе контрольные вопросы спускает по телефону, а ты проверяешь.
— Хватит про маму! — Он грохнул ладонью по столу, и банка с огурцами подпрыгнула. — Ты её ненавидишь просто, вот и всё! Ты с первого дня её невзлюбила, и теперь все проблемы на неё валишь. А проблема-то, может, в другом. Может, ты просто не хочешь работать! Может, тебе удобно — сидеть дома, в тепле, и делать вид, что ты занята!
Где-то в глубине квартиры скрипнула кровать — Гриша во сне перевернулся, и Вера на мгновение замерла, прислушиваясь. Потом заговорила — уже тише, но каждое слово падало в тишину, как камень:
— Удобно. Ты сказал — удобно. Ты, который за четыре года ни одной ночи с больным ребёнком не провёл. Который не знает, где лежат Гришины прививочные сертификаты и какой у него педиатр. Ты говоришь мне про «удобно»? Да я не помню, когда в последний раз душ принимала больше пяти минут. Я сплю по четыре часа в сутки уже почти полгода, потому что у Гриши ночные страхи и он просыпается каждый час. Я за собой следить перестала, Костя, ты заметил? Нет, ты не заметил, потому что ты на меня и не смотришь. Ты смотришь сквозь меня — и видишь то, что тебе мать обо мне рассказала.
Она замолчала. Константин тоже молчал, глядя в стол. Между ними лежала недоетая гречка, стояла банка с огурцами, и всё это — обыденное, кухонное, домашнее — выглядело сейчас как декорация к сцене, в которой рушилось что-то, строившееся годами.
— Я не могу больше так, — сказала Вера почти шёпотом. — Понимаешь? Не могу. Ты требуешь от меня невозможного. Ты ставишь условия, которые я не могу выполнить, а когда я не выполняю — ты наказываешь меня молчанием, упрёками, мамиными фразами. Ты перестал быть моим мужем, ты стал её продолжением. И я так больше не хочу. Я хочу, чтобы ты прямо сейчас, здесь, решил: либо ты со мной и с сыном, и тогда — давай попробуем что-то изменить. Либо ты с мамой, и тогда я ухожу.
— Что значит «ухожу»? — Константин поднял голову, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на страх. — Куда? У тебя ни работы, ни денег. Ты на что жить будешь?
— А вот это уже не твоя забота, — отрезала Вера. — Обо мне не беспокойся. Я как-нибудь проживу. Я до встречи с тобой работала и себя обеспечивала, если помнишь. Зарабатывала, между прочим, не меньше твоего. И снова смогу, когда Гриша в сад пойдёт. А пока — перекантуюсь как-нибудь. Но на твоих условиях, с твоей мамой за спиной, с твоими вечными попрёками — ни дня больше.
— Вер, ну ты чего, в самом деле? — Константин вдруг заговорил другим тоном — примирительным, почти просящим. — Ну погорячились оба, с кем не бывает. Давай завтра спокойно сядем и всё обсудим. Без мамы, без криков. Ну хочешь, я ей позвоню и скажу, чтобы она пока не приезжала? Хочешь?
Но Вера уже смотрела на мужа с той холодной, выстраданной ясностью, которая приходит не в минуту гнева, а после сотен бессонных ночей, тысяч проглоченных обид и одного-единственного, последнего осознания, что ждать больше нечего.
— Ты знаешь, что самое страшное, Кость? — спросила она. — Самое страшное — не то, что ты меня не слышишь. А то, что я тебя сейчас слушаю и понимаю: ты говоришь то же самое, что говорил уже десять раз. Ты пообещаешь, пару дней подержишься, а потом снова позвонит мама, и всё начнётся сначала. Я этот круг уже наизусть выучила. Он бесконечный. И единственный способ его разорвать — просто из него выйти.
Она повернулась и пошла в спальню. Константин остался сидеть за столом, глядя в одну точку. Через минуту снова зазвонил телефон — звонила мать, и он, поколебавшись, нажал отбой. Впервые в жизни нажал отбой, когда звонила мать. Но Вера этого уже не видела — она достала с антресолей старый, ещё добрачный чемодан, раскрыла его на кровати и начала складывать вещи.
Ночь прошла тревожно. Константин лёг в зале, на диване, долго ворочался, вставал, курил на балконе, потом снова ложился. Вера в спальне не спала тоже — сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в тёмное окно. Думала. Вспоминала, как пять лет назад познакомилась с Костей на дне рождения общей подруги — он тогда был смешливый, лёгкий, говорил комплименты и совсем не походил на того угрюмого, вечно недовольного человека, в которого превратился сейчас. Вспоминала свадьбу, на которой Галина Дмитриевна, поджав губы, заметила кому-то из родни, что невеста-то не из «их круга», не из «их породы», и весь вечер демонстративно вздыхала, глядя на молодых. Вспоминала, как родился Гриша — маленький, красный, сморщенный, и как Костя тогда, в роддоме, плакал от счастья, прижимая к груди синий свёрток с их общим сыном. Куда всё это делось? В какой момент растаяло, как утренний туман, оставив после себя лишь усталость, раздражение и телефонные звонки свекрови?
Ответа не было. Или, может, она слишком долго отказывалась его видеть, а теперь смотрела прямо — и не обманывалась больше.
Утром Константин ушёл на работу рано, не попрощавшись. Вера, услышав хлопок входной двери, вышла из спальни и начала собираться уже всерьёз. Она позвонила маме — коротко, без подробностей, просто сказала: «Мы с Гришей приедем сегодня, на сколько — не знаю». Мать, услышав её голос, не стала задавать лишних вопросов — только сказала: «Приезжайте, доченька, ждём, пирогов напеку». И от этого простого, будничного обещания у Веры впервые за долгое время защипало в носу.
Гриша проснулся поздно — видно, ночью снова ворочался, — и Вера, одевая его, старалась говорить бодрым, обычным голосом, чтобы не пугать. Но мальчик, словно чувствуя неладное, всё хмурил бровки и спрашивал: «А папа с нами? А папа приедет?» — и она отвечала, что папа останется пока тут, а они поедут к бабушке и дедушке, где много пирогов и где дедушка обещал достать с антресолей старую железную дорогу. Про железную дорогу Гриша знал по рассказам и очень её ждал, поэтому переключился и перестал хмуриться — хоть на этом спасибо.
Вера собрала документы — свои и Гришины, — сложила в папку, убрала на дно чемодана. Потом вещи сына: комбинезон, бельё, любимую машинку, зайца без уха, книжку, которую читали на ночь. Потом свои — самое необходимое, неброское, удобное, то, в чём можно будет ходить по собеседованиям, когда дойдёт дело и до этого. Украшения, подаренные Костей, она оставила в шкатулке на туалетном столике — сознательно, символично, без колебаний. Драгоценности, купленные на деньги Галины Дмитриевны, которая всегда дарила невестке «что-нибудь дорогое, чтоб знала своё место», Вера не взяла ни одной. Ей не нужно было ничего, что связывало бы её с этим домом и этими людьми.
К полудню приехало такси. Вера вызвала его к подъезду, накинула на Гришу куртку, взяла в одну руку чемодан, в другую — сына, и вышла из квартиры. Дверь захлопнулась с лёгким щелчком, и этот звук — сухой, деловитый, окончательный — показался ей самым важным итогом последних четырёх лет. Она спустилась на лифте, села в машину, пристегнула Гришу в детском кресле и назвала водителю адрес родительской хрущёвки в соседнем районе.
Родители жили в старой пятиэтажке на окраине, в той самой квартире, где Вера выросла и откуда когда-то уезжала в новую, взрослую, такую многообещающую жизнь. Дом облупился, подъезд пах сыростью, лифта не было, и чемодан пришлось тащить пешком на четвёртый этаж, но Вера делала это с каким-то ожесточённым облегчением — будто каждым шагом поднималась не на этаж, а в прежнюю, настоящую себя. Туда, где не было Галины Дмитриевны, где не было упрёков, где отец после работы читал газету на кухне, а мать пекла те самые пироги с капустой.
Отец ждал у дверей — высокий, сутулый, в растянутом свитере, с морщинистым лицом, которое при виде дочери и внука дрогнуло и разгладилось. Он молча взял чемодан, молча приобнял Веру за плечи, а потом опустился на корточки перед Гришей и сказал густым, немного сиплым голосом:
— Ну, мужик, давай знакомиться. Я твой дед, Тимофей Егорыч. У меня для тебя железная дорога приготовлена, старая, правда, но рабочая. Паровоз гудит — как настоящий.
Гриша, забыв про всё на свете, немедленно потребовал показать паровоз, и дед, кряхтя, полез на антресоли, а Раиса Ивановна, мать Веры, уже тащила дочь на кухню, усаживала, ставила перед ней тарелку борща и не говорила ни слова — просто сидела напротив и смотрела, поглаживая дочь по руке.
— Ну, рассказывай, — сказала она наконец. — Или не рассказывай. Я и так всё вижу. Доигралась Галина Дмитриевна.
— Мам, — Вера отложила ложку и подняла на мать усталые, но сухие глаза. — Я от него ушла. Совсем. Подам на развод.
— Давно пора, — неожиданно жёстко отозвалась Раиса Ивановна. — Ты извини, что я так прямо. Но я тебе никогда не говорила, хотя надо было: не пара он тебе, доча. Вернее, он-то, может, и ничего был поначалу, но мать его — змея. И он перед ней — тряпка. А тряпка с мужиком в одном лице — это катастрофа. Я молчала, потому что ты его любила. А теперь вижу — всё, перегорело. И слава богу.
— Перегорело, мам. Совсем перегорело. Я вчера ему сказала — он мне не муж, он мне сосед. И знаешь, что самое обидное? Он даже не спорил. Он обиделся, но не на то, что я от него ухожу, а на то, что я про его маму сказала. Только это его и задело. А то, что жена с ребёнком на улицу собралась — это так, между прочим.
— Ничего, — Раиса Ивановна решительно пододвинула к дочери хлеб и солонку. — Ничего, переживём. Квартира тесная, конечно, но ничего — в тесноте, да не в обиде. Гришку в садик определим, здесь рядом хороший садик, я узнавала. На работу тебе надо, конечно, — она задумалась. — Ты ж у меня экономист по образованию, не хухры-мухры. Вспомнишь былое — всё наверстаешь. А мы с отцом поможем чем можем. Нам только в радость — внук в доме.
Вера сидела на старой, знакомой с детства кухне, пила чай с молоком из щербатой кружки, слушала, как из соседней комнаты доносится гуденье игрушечного паровоза и восторженный визг Гриши, и чувствовала, как постепенно отпускает её то железное, страшное напряжение, с которым она жила последние годы. Здесь было небогато, обшарпанно, тесновато. Но здесь никто не кричал. Никто не попрекал её куском хлеба. И это ощущение, простое и огромное, было сейчас дороже всего на свете.
Вечером позвонил Константин. Она ждала звонка, готовилась к нему, и всё равно экран, высветивший знакомое имя, заставил сердце сжаться — не от любви, нет, а от предчувствия новой, навязшей в зубах сцены.
— Вер, ты где? — голос у него был дёрганый, злой. — Что значит — ты ушла? Ты с ума сошла? Гришка где?
— Мы у родителей, — сказала она спокойно. — Я тебе вчера всё сказала. Я больше не вернусь.
— Слушай, ну хватит уже, а? — Константин почти кричал. — Ты чего добиваешься? Чтоб я на колени упал? Ну давай, я упаду, хочешь? Только возвращайся. Это несерьёзно, Вер. Из-за одного разговора, из-за каких-то глупостей — семью рушить?
— Ты всё ещё думаешь, что дело в одном разговоре, — ответила Вера, и голос её звучал глухо, без эмоций, как у человека, который уже всё решил и больше не тратит силы на крик. — Дело не в одном разговоре, Костя. Дело в том, что я четыре года была тебе не женой, а функцией. Функцией, которая должна готовить, стирать, убирать, растить ребёнка и молчать. А ты за это платил, как ты считал, достаточно — тем, что не уходил к маме насовсем. Я так больше не могу и не хочу. Я подаю на развод. Алименты на Гришу по закону оформим, и не надо мне угрожать, я свои права знаю.
— Да какие алименты, ты что несёшь?! Ты ребёнка у меня украла!
— Я никого не крала. Гриша со мной. Ты знаешь, где мы. Если хочешь видеть сына — звони, договоримся, когда и где. Я препятствовать не буду. Но жить с тобой я больше не буду. Никогда.
Она нажала отбой и тут же выключила звук на телефоне. Руки дрожали — но это была не слабость, а отголосок того огромного, запредельного напряжения, которое наконец, спустя годы, выходило из неё, оставляя после себя тишину и спокойную, неколебимую решимость.
Ночью она долго лежала без сна в своей старой, девической комнате, где всё было как в детстве — выцветшие обои в цветочек, полка с книжками, лампа с оранжевым абажуром. Рядом, на раскладушке, раскинувшись, спал Гриша, и во сне причмокивал губами, и паровоз стоял на полу у кровати, поблёскивая колёсами в лунном свете.
Вера думала. Не о Косте — с этим всё было ясно, как никогда. Она думала о том, что завтра нужно обзвонить старых коллег, попросить рекомендации, поискать вакансии. Думала о том, что надо записать Гришу в сад, и о том, что у родителей тесно, но ничего — на первое время сойдёт, а там что-нибудь придумается. Она думала о деньгах — их было в обрез, но отец ещё днём сунул ей в руку конверт с какой-то заначкой, сказал: «На первое время, дочка, не вздумай отказываться», и она не отказалась, потому что гордость гордостью, а Гришу надо чем-то кормить.
А ещё она думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера она боялась остаться одна, без денег, без мужа, без поддержки — и этот страх держал её в браке крепче любых клятв. А сегодня она уже ушла, и страха не было. Был только холодный, ясный расчёт и где-то очень глубоко — робкое, непривычное чувство свободы. Оказывается, свобода — это не когда у тебя всё есть. Это когда тебе нечего больше терять, кроме того, что ты уже и так почти потерял, и ты наконец перестаёшь бояться.
Утром позвонила Галина Дмитриевна. Вера, увидев номер свекрови на экране, хотела сбросить, но потом подумала — нет уж, пусть говорит, теперь-то что. И ответила.
— Верочка? — голос Галины Дмитриевны был елейно-сладким, как патока, которой можно облить, но нельзя наесться. — Ты что же это устроила, милая? Костик сам не свой, я всю ночь не спала, переживала. Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Понимаю, Галина Дмитриевна. Ухожу от вашего сына. И уже ушла.
— Из-за чего, господи? Что он тебе сделал? Обеспечивал, квартиру купил, сына родил — что ещё тебе надо? — Тон свекрови ужесточился, елей начал сползать. — Ты подумай головой. Куда ты денешься? У тебя ни кола ни двора. Кому ты нужна с ребёнком? Вернёшься, пока не поздно. Костик простит, он у меня добрый. А если гордость свою дурацкую не уймёшь — смотри, пожалеешь. Мы тебе не враги.
— Знаете, Галина Дмитриевна, — Вера говорила тихо и ровно, но каждое слово звучало отчётливо, — вот вы сказали «обеспечивал, квартиру купил, сына родил». И в этой фразе — всё, что мне нужно знать. Для вас брак — это сделка: он платит, она терпит. А для меня — нет. И вы мне не враги. Вы мне никто. Вы — человек, который четыре года методично разрушал мою семью, настраивал мужа против меня, а теперь звонит и делает вид, что хочет помочь. Я не верю вам. Я не верю Косте. И возвращаться я не собираюсь.
— Да ты кто такая, чтобы… — начала свекровь, но Вера нажала отбой и снова выключила звук.
Через час пришло сообщение от Константина: «Я согласен на развод. Но Гришу буду забирать по выходным. И алименты пусть суд назначает — я платить не отказываюсь, но и лишнего не дам». Коротко, сухо, деловито. Как будто подписал акт выполненных работ. Вера перечитала сообщение дважды и впервые за сутки улыбнулась — не весело, а скорее с горьким удовлетворением человека, чьи самые худшие ожидания подтвердились. Ни слова о том, что он её любит. Ни слова о том, что хочет попробовать всё исправить. Только — «согласен на развод» и «лишнего не дам». Что ж. Значит, она всё сделала правильно.
Она вышла на кухню, где родители уже завтракали с Гришей, и сказала:
— Всё, мам, пап. Он согласен на развод. Завтра пойду к юристу.
Тимофей Егорович, который до этого молчал и только накладывал внуку кашу, вдруг отставил ложку и сказал негромко, но веско:
— Правильно, дочка. Жизнь-то она одна. Чего ж её на такое тратить. А мы подсобим. Подсобим, куда денемся.
И Гриша, который ничего не понимал в разводах, юристах и алиментах, но очень любил, когда дед говорит что-то серьёзное и веское, поднял на взрослых счастливые глаза и показал ложкой на окно, за которым медленно падал первый, робкий декабрьский снег.
— Снег, мама, гляди! Снег пошёл!
И Вера, обняв сына, смотрела на белые хлопья за окном, и почему-то вспоминала не вчерашний крик, не звонок свекрови, не злое сообщение мужа, а то, как много лет назад, ещё до замужества, в такой же снежный день она поехала с друзьями на лыжах, и падала, и смеялась, и ей казалось, что впереди — бесконечно длинная, до горизонта, счастливая жизнь. И сейчас, стоя в тесной кухне родительской квартиры, она вдруг с удивительной ясностью поняла, что та жизнь никуда не делась. Она просто была засыпана мусором чужого неуважения, заморожена ложью, задавлена бытом. Но стоило разгрести, освободиться, вдохнуть — и вот она, здесь, под рукой. Нужно только протянуть и взять. И Вера протянула. И взяла. И улыбнулась снегу, летящему за окном.