На турбазе под Бодайбо егерь долго смотрел в огонь и почти не говорил. Я уже решила, что он сейчас кивнёт, отвернётся и на этом всё кончится. Но он сказал другое: золото в тех местах до сих пор лежит в земле, просто не всякому дают уйти с тем, что он поднял.
Потом он подбросил в костёр сырую щепу, и дым пошёл мне в лицо. Лайка, дремавшая у его сапога, подняла голову, но не залаяла. А дальше он рассказал про осень, когда к его заимке пришли трое городских с оружием.
В тот вечер собака не подошла к двери
Фёдор Корнеев жил один, если не считать лайки. Заимка стояла у старой лесной дороги, уже поросшей молодым кедрачом и жёсткой жёлтой травой. Дорогу эту лет двадцать как никто не чистил, но она всё ещё вела туда, куда местные без нужды не совались.
Осень выдалась сырой. С утра тянуло железистой водой из болотины, к вечеру с лиственниц сыпалась мелкая холодная крупа, не то дождь, не то первый снег. Половицы в избе к ночи отсыревали и начинали поскрипывать сами, от тяжёлого воздуха.
Аян обычно первым чуял чужого. Вставал, шёл к двери, замирал, потом уже подавал голос. В тот вечер он повёл себя иначе. Поднял голову от печки, глухо рыкнул и отполз к нарам.
Корнеев как раз снимал с гвоздя мокрую телогрейку. Рука застыла на воротнике. Он постоял, прислушался. Ветер тёрся о стену. Потом снаружи коротко хрустнула ветка.
Стучать не стали. Дверь распахнули сразу, будто знали, что не заперто. В избу вошли трое. От них пахло сырой синтетикой, бензином и городом, который слишком далеко от леса.
Первым шёл высокий, бритый, в дорогой мембранной куртке. Карабин держал уверенно, но не по-охотничьи. За ним втиснулся второй, пониже, жилистый, с быстрыми глазами. Третий был старше обоих, с тяжёлым лицом и короткой чёрной бородой, уже мокрой от снежной крупы.
– Хозяин? – спросил высокий.
– Ну.
– Поговорим.
Корнеев не ответил. Только накинул телогрейку и сел на лавку у стола. Аян не шелохнулся. Лайка могла кинуться на зверя, могла уйти от медведя, но если она ложилась и молчала, значит, впереди было не то.
Высокий закрыл дверь ногой и осмотрел избу. Печь, нары, стол у окна, связка сушёной рыбы под потолком, ружьё на крюке. Он усмехнулся, будто всё увиденное его забавляло.
– Меня Артём зовут, – сказал он. – Это Павел. Это Игорь. Мы не ссориться пришли.
– А с чем?
– С делом.
Павел уже стоял у ружья. Снял с крюка, проверил, отвёл в сторону. Сделал это без спешки, как человек, который привык сначала разоружать, потом говорить.
– Старый прииск знаешь? – спросил Артём.
Корнеев посмотрел на него. Потом на карабин в его руках. Потом на Аяна.
– Тут старых мест много.
– Не юли. Нас интересует один. На Сухой Кривуле. Выработка дореволюционная, потом артель встала, потом всё бросили. Ты туда ходил.
Корнеев не спросил, кто им сказал. Если люди приезжают в такую даль с оружием и знают название ручья, значит, говорили не один раз и не случайно.
– Ходил, – сказал он.
Игорь переступил с ноги на ногу. Он был самым нервным. Глаза бегали по углам, по окну, по собаке, по печной заслонке.
– Ну вот, – быстро сказал он. – Значит, ведёшь завтра. И без фокусов, дед.
Павел положил ружьё на стол. Прикладом к себе.
– У нас карта есть, – сказал он. – Но карта в лесу не ходит. А ты ходишь.
Корнеев молчал. Слышно было, как в печи осыпается уголёк. Ветер просунулся в щель под окном и тонко свистнул. И вдруг стало ясно: эти трое уже всё решили по дороге сюда.
Артём достал из кармана сложенный полиэтиленовый пакет. Внутри, между слоями плёнки, лежала старая бумага, вся в перегибах. План. Корявые линии распадков. Крест у притока. И номер участка, выведенный химическим карандашом.
Корнеев узнал не сам лист. Манеру. Так в тех местах чертили только артельщики, которые боялись друг друга не меньше, чем тайги.
– Откуда это у вас? – спросил он.
– Не твоё, – сказал Павел.
– Моё теперь то, куда вы с этим полезете.
Игорь хмыкнул, но как-то коротко, без силы.
– Не нагнетай. Нам надо дойти, взять своё и выйти. Всё.
Корнеев перевёл взгляд на карту. Рука сама легла в карман телогрейки. Там, под подкладкой, лежал старый жестяной жетон с номером артели. Он всегда носил его с собой, сам не зная зачем. Круглый, стёртый по краю, холодный даже у печки.
Это случилось давно. Ещё в девяностые он нашёл тот жетон у осыпавшейся промывочной канавы, где земля была рыжая, как ржавая кровь. Тогда же старик из Мамакана сказал ему одну вещь, и Корнеев потом часто вспоминал её некстати. Золото там лежит не в земле. Оно лежит в людях. Кто пришёл жадный, тот сам себе и жила.
Но этого он городским не сказал.
– Утром выйдем, – произнёс он. – Сейчас поздно.
Артём кивнул. Будто именно этого и ждал.
– Правильно. Переночуем тут.
– Тут тесно.
– Потерпим.
Павел сел ближе к двери. Игорь не снимал куртки и всё косился в тёмное окно, где уже не видно было ничего, кроме слабого отсвета печи. Артём достал из рюкзака консервы, нож, флягу. Повёл себя по-хозяйски, но слишком старательно. Чужая изба долго чужой не бывает.
Ночью никто толком не спал. Игорь один раз дёрнулся и задел кружку. Та упала на пол, откатилась под лавку. Никто не полез доставать. Под утро Аян тихо заскулил, не открывая глаз, и Корнеев понял: там, наверху, ветер уже меняется.
К утру тропа сделалась настолько узкой, что казалось, лес стягивает её к себе
Вышли на сером свете. Небо висело низко, белёсое, без глубины. Снег не лёг, а только припорошил мох, корни и старую колею, так что каждая кочка казалась глубже, чем была.
Корнеев шёл первым. За ним Аян. Потом Артём. Павел держался сзади, чтобы видеть всех. Игорь то и дело сбивался с шага, цеплялся ботинком за корни и злился на лес так, будто тот делал это ему назло.
Сначала шли по старой дороге. Её ещё можно было угадать по двум тёмным полосам среди мха и низкого кустарника. Потом дорога ушла влево, к просевшему мостку через ручей, а Корнеев повёл правее, в обход.
– Не туда, – сразу сказал Артём.
– Туда мост гнилой.
– Обойдём мост.
– Там низина. Вода стоит.
Павел посмотрел вперёд, потом на карту, потом снова вперёд.
– Ему виднее, – бросил он.
Игорь сплюнул в сторону.
– Конечно. Он нас сейчас кругами водить начнёт.
Корнеев не ответил. Если человек в лесу начинает спорить с тропой в первый же час, до вечера с ним всё равно будет трудно.
К полудню сырой снег стал липнуть к штанам. Аян шёл молча, только пару раз останавливался и нюхал воздух, не поднимая морды высоко. Так он делал на зверя. Или на старое место, где запах уже ушёл, а память о нём в воздухе осталась.
Они вышли к гари. Чёрные стволы стояли редко, как обугленные колья. Между ними тянулись полосы молодой поросли, а земля под ногами была мягкая, пружинистая. И тихая. Слишком тихая даже для такого места.
Тайга не всегда шумит. Бывает день, когда всё стихает перед снегом. Бывает час, когда птица ушла ниже, зверь лёг, и кажется, будто просто пусто. Но здесь тишина была другой. Она стояла глухо, как заслонка в печи.
Корнеев остановился.
– Дальше по одному, – сказал он.
– Почему? – спросил Артём.
– Потому что валежник под снегом. Ногу сломать легко.
Игорь усмехнулся:
– Или следы наши потеряешь?
Корнеев повернулся к нему. Просто посмотрел.
– Если потеряю, ты первый об этом узнаешь.
Дальше шли цепочкой. Гарь вывела их к распадку, где между кочками чернела вода. Не озеро, не ручей. Просто сырая земля, которая ещё с виду держит, а под сапогом уже отдаёт глубиной.
Корнеев пошёл левее, по жёсткому мху. Аян притормозил и не сразу двинулся за ним.
– Быстрее, – бросил Павел.
Игорь шагнул напрямик. Первый раз провалился по щиколотку и выругался. Второй раз по колено. На третьем шаге земля под ним вздохнула и ушла вниз.
Он не закричал сразу. Только дёрнулся всем телом, выбросил руки и сел глубже, почти по пояс. Карабин рвануло в сторону, ремень натянулся под мышкой. Лицо у него сразу стало белым, с тонкой полоской рта.
Павел лёг животом на кочку и ухватил его за лямки рюкзака.
– Не дрыгайся.
Артём тоже подался вперёд, но Корнеев резко сказал:
– Назад.
Тот обернулся зло:
– Что?
– Назад. Ещё одного затянет.
Павел молча тянул. Грязная вода ходила вокруг Игоря мелкой дрожью. Оттуда тянуло гнилью, железом и такой сыростью, будто под ногами лежала не осень, а старая, не оттаявшая весна.
Корнеев снял с плеча верёвку. Он всегда носил короткую бухту, когда уходил далеко. Подошёл сбоку, где знал жёсткий пятачок, лёг на одно колено, кинул конец.
– Не хватай руками по воде. За петлю бери.
Игорь с третьей попытки надел её на локоть. Тянули молча. Только мокрая ткань скрипела, а земля чавкала под ним. Когда его выдернули, он ещё секунду лежал на мху, уткнувшись лицом в рукав, и не двигался.
Потом сел. Начал смеяться. Коротко. Дёргано.
– Хорошее у тебя тут место, дед.
Корнеев смотал верёвку.
– Я тебя сюда не звал.
После этого Игорь затих. Шёл тяжело, чавкая ботинками. От него тянуло болотной водой. Он всё время оглядывался назад, хотя следы за ними были видны ясно. Четыре цепочки и собачьи отпечатки между ними.
Только через час Корнеев заметил одно. Собачьи следы в одном месте обрывались.
Он остановился. Посмотрел вниз. Свежий сырой снег держал отпечаток хорошо. Вот его сапоги. Вот Артёма. Вот Павла, немного шире, с завалом на правую ногу. Вот Игоря, глубже остальных. И вот след Аяна. Два, три, четыре. Потом пусто.
Дальше склон был открыт до самой полосы кедрача. Ни камня, ни валежины, на которую собака могла бы вскочить. Ничего.
Корнеев почувствовал, как холодно стало во рту, будто он лизнул железо на морозе.
Аян стоял впереди, шагах в десяти. Не оборачивался.
– Чего встал? – спросил Артём.
– Смотрю.
– На что?
Корнеев не ответил. Аян наконец повернул голову. Ветер тронул шерсть на загривке. Пёс не рычал. Он просто ждал.
И тогда Корнеев понял, что они вышли ближе, чем он рассчитывал.
К вечеру стало ясно, что обратно их уже не развернуть
До старого прииска оставалось не так далеко, если идти по прямой. Но по прямой туда давно никто не ходил. Склон осыпался, канава заросла, а на месте бараков остались одни брусья, вросшие в землю. Корнеев не собирался вести троих туда засветло. Ночёвка в ложбине была ему нужна не меньше, чем им.
К сумеркам ветер усилился. Мелкий снег стал бить в лицо косо, с лиственниц тянуло сырой смолой. Нашли место под нависшим склоном, где когда-то, видимо, ставили времянку. От неё остались две полусгнившие жерди и ряд камней, чернеющих из-под мха.
Развели огонь с трудом. Дрова были сырые, дым ложился низко и ел глаза. Игорь всё не мог отогреть руки. Подносил ладони к огню, потом резко убирал, будто жар жалил.
– Сколько ещё? – спросил Артём.
– День.
– Врёшь.
– Можешь сам идти.
Павел сидел на рюкзаке, чистил ножом ноготь большого пальца. Делал это долго, сосредоточенно.
– Он не врёт, – сказал он наконец. – Он тянет время.
И посмотрел на Корнеева так, будто хотел увидеть, дрогнет ли у того лицо. Но лицо не дрогнуло.
– А ты куда спешишь? – спросил Корнеев. – Золото за ночь не уйдёт.
Игорь поднял голову.
– А люди уйдут.
Никто ему не ответил.
Ночь упала быстро. Огонь то схватывался, то почти гас, и каждый раз темнота подступала так близко, что видны были только колени, руки и мокрые носы ботинок. А дальше ничего. Даже леса.
Аян лежал у самого склона, мордой в темноту. Ни разу не уснул. Уши у него то поднимались, то ложились. Один раз он тихо заворчал, не на человека, не на зверя. На пустое место слева от костра, где ветер не шевелил ни одной ветки.
Игорь заметил это тоже.
– Там кто-то ходит, – сказал он.
– Ветер, – ответил Артём.
– Какой ветер? Ты слышишь хоть что-нибудь?
Вот в этом и было дело. Слева не слышно было ничего. Ни шелеста, ни скрипа снега, ни осыпающейся хвои. Будто кусок леса вырезали вместе со звуком.
Корнеев не смотрел туда. Сидел, грел ладони над слабым огнём и только один раз поднял глаза.
– Не ходи ночью по голосу, – сказал он.
– По какому ещё голосу? – спросил Артём.
– По любому.
Павел усмехнулся одними губами.
– Началось.
Корнеев подбросил тонкую ветку в костёр. Она вспыхнула сразу, слишком ярко для сырой.
– Мне всё равно, верите вы или нет, – сказал он. – До прииска дойдём утром. Но если ночью услышите, что кто-то зовёт по имени, не отвечайте. И не вставайте.
Игорь резко посмотрел на Артёма.
– Ты ему веришь?
– Я верю только в то, что у нас стволы, а у него тропа.
– А я не хочу тут сидеть.
– Тогда иди.
Игорь открыл рот. Закрыл. Потом встал, отошёл на два шага в темноту и тут же вернулся. Сел так близко к огню, что край штанов задымился.
Корнеев потом часто думал: чего в них было больше, жадности или того, что приходит после неё. Наверное, сначала жадности. Остальное подползает позже, когда уже поздно.
Под утро он проснулся не от звука. От пустоты. Будто что-то исчезло из воздуха, и тело это заметило раньше головы.
Огонь почти умер. Павел спал, сидя, уткнув подбородок в грудь. Артём лежал на боку, с карабином под рукой. Игоря у костра не было.
Корнеев поднялся сразу. Пальцы не слушались после холода, ремень сапога он затянул только со второй попытки. Аян уже стоял. Шерсть на спине дыбом, но молчал.
– Игорь, – тихо позвал Артём, ещё не до конца проснувшись.
Никто не ответил.
На снегу за костром были следы. Чёткие. Игорь ушёл сам. Шагал быстро, носками чуть внутрь, как ходят люди, когда зябнут и торопятся. Следы вели в ту самую сторону, где ночью стояла тишина.
Павел поднялся молча. Посмотрел на след. Потом на Корнеева.
– Далеко?
– Если ушёл сам, то уже далеко.
– Догоним.
– Нет.
Артём встал резко.
– Что значит нет?
– То и значит. Там не бегают.
– Ты сейчас шутишь?
Корнеев посмотрел на Аяна. Лайка не делала ни шага вперёд.
– Собаку видишь? Она не пойдёт. И я не пойду.
Артём подошёл вплотную. Лицо у него было серое, непроспавшееся, с тонкой злостью под глазами.
– Слушай сюда. Или мы идём за ним, или я тебя тут кладу и дальше сам разбираюсь.
Корнеев даже не отвёл взгляд.
– Тогда клади. Но если пойдёшь по этому следу, назад выйдешь не там, где вошёл.
Павел вдруг сказал:
– Подожди.
И присел у следов. Долго смотрел. Потом провёл пальцем по снегу сбоку.
– Что?
– Ничего, – ответил Павел. – Вот это и плохо.
Игоревы следы шли по рыхлому снегу ровно, глубоко. А рядом, ни слева, ни справа, ничего не было. Ни зверя. Ни человека. Ни собачьего шага.
След оборвался через полсотни метров.
Они дошли туда втроём. Дальше склон слегка поднимался и уходил к редкому кедрачу. Снег лежал ровно. Ветер тут был слабее, значит, замести так быстро не могло. Но следы просто кончились. Последний отпечаток пятки, потом пусто.
Артём стоял, тяжело дыша. Потом шагнул вперёд. Ещё раз. Крутнулся на месте. Осмотрел склон.
– Он свернул.
– Куда? – спросил Павел.
Никто не ответил.
Корнеев смотрел на последний след, и сердце било в уши так глухо, что он не сразу услышал щелчок справа, уже за кедрачом. Будто кто-то ударил камнем о металл.
Аян заскулил и попятился.
Корнеев повернулся первым.
– Назад.
На этот раз Павел не спорил.
С этого места дорогу выбирала уже не жадность
Буран пришёл быстро. Не с неба, а как будто из самих стволов. Сначала ветер зашёл между деревьями. Потом поднял сухой верхний снег с гарей и оврагов. Через десять минут лес побелел так густо, что ближайший кедр расплывался, как через мокрое стекло.
Корнеев вёл их вниз, к старой канаве, где можно было хоть как-то укрыться от бокового ветра. Артём уже не командовал. Шёл молча, низко опустив голову. Павел один раз попытался спросить, куда именно они возвращаются, но ветер съел слова.
В канаве нашли остатки промывочного лотка, перевёрнутого и вмерзшего в землю. Рядом торчал кусок балки с ржавым гвоздём. Место было то самое. Старый прииск. Только не с той стороны, откуда его ждали увидеть.
Артём заметил первым жёлтую полоску в рыжей глине.
– Вот оно.
Он кинулся на колени. Руками, ножом, всем сразу стал скрести мёрзлую землю у стенки канавы. Павел тоже присел рядом. На щеках у него уже налип снег, борода стала белой.
Корнеев не шевельнулся.
– Быстро, – сказал он. – И уходим.
Артём поднял голову. Замер с открытым ртом. Лопатка осталась в глине, а пальцы побелели на черенке.
– Тут жилка, – прошептал он. – Смотри. Видишь?
Павел видел.
Они работали руками, ножом, сапёрной лопаткой, которую вытянули из рюкзака. Земля была мёрзлая сверху и вязкая ниже. Иногда из неё вываливались тяжёлые желтоватые крупинки, иногда просто мокрая глина. Но им хватило и этого. Достаточно было блеска.
Аян стоял у края канавы и не спускался вниз.
Корнеев сунул руку в карман. Жетон был ледяной. Даже через ткань. Он сжал его крепче и вдруг очень ясно вспомнил, что говорил ему тот старик из Мамакана. Бери только то, что вынесешь на себе. И не оглядывайся, если позовут.
– Хватит, – сказал он.
Артём даже не повернулся.
– Ещё минуту.
– Хватит.
Павел поднялся первым. Не потому, что послушался. Потому что услышал.
Сверху, из-за белой пелены, кто-то шёл по старым доскам. Так это прозвучало. Медленно. С паузой. Досок там не было уже много лет.
Артём тоже замер. Лопатка осталась в земле.
Шаг. Ещё один.
Не рядом. И не далеко. Будто по самому краю слуха.
Корнеев не смотрел вверх.
– Пошли.
Павел вылез из канавы сразу. Артём секунду колебался, потом схватил из грязи холщовый мешок, где уже что-то звякнуло тяжело, и полез следом. Снег бил им в лица. Ветер заворачивал обратно, к канаве.
Шаги сверху не прекращались.
И тут кто-то позвал:
– Артём.
Негромко. Почти буднично.
Артём дёрнулся всем телом и обернулся.
Корнеев ударил его в плечо так, что тот едва не упал.
– Не смотри.
Но было поздно. Артём уже смотрел вверх, в белую муть, где ничего нельзя было различить. Лицо у него стало пустое. Как у человека, который вдруг увидел знакомое там, где знакомого быть не могло.
Павел схватил его за рукав и рванул вниз по склону.
Дальше они шли почти бегом. Корнеев вёл наискось, между редкими стволами, потом резко свернул в гарь, где ветер был злее, но видимость лучше. Артём несколько раз пытался оглянуться. Павел бил его по спине ладонью, ругался сквозь зубы.
Аян сорвался первым. Не вперёд. Назад. Кинулся мимо Корнеева, к белой мгле за ними, пролетел шагов десять и резко встал, будто упёрся грудью в стену. Потом тихо, почти жалобно взвыл и вернулся.
Корнеев остановился только один раз. Там, где гарь выходила к каменистому ручью. Ветер рвал по воде белую рябь, и среди камней уже схватывался тонкий лёд.
– Бросайте лишнее, – сказал он.
– Ты совсем... – начал Артём.
– Бросай.
Павел молча снял с плеча рюкзак, выкинул половину содержимого прямо в снег. Консервы. Патроны в коробке. Сверток одежды. Потом посмотрел на мешок с поднятым из канавы.
Рука у него застыла на завязке.
– Это нет, – сказал он.
Корнеев кивнул, будто и ждал этого ответа.
– Тогда понесёшь.
Дальше шли долго. Или недолго. В такую погоду время в лесу сжимается и растягивается само, без спроса. Один склон казался тремя. Один час тянулся до темноты. Корнеев держал в голове только ручей, старый мосток и заимку.
Когда вышли к мостку, Артём уже хромал. Павел нёс его карабин и свой мешок. Лицо у обоих было одинаковое, серое, как снег на валежнике. Люди, которые утром хотели забрать себе чужое золото, к вечеру уже просили у него только выхода.
Мосток оказался цел. Только одна доска ушла краем вниз, в чёрную воду. Под ней что-то стукнуло. Тихо. Железно.
Артём вздрогнул.
– Там кто-то есть.
– Там вода, – сказал Корнеев.
Но сам на мосток ступил осторожно. И когда переходил, не удержался, посмотрел вниз. В чёрной воде качалось что-то круглое, ржавое. Старое ведро или обруч. А может, не оно. Он не стал всматриваться.
За мостком лес вдруг ожил. Сначала донёсся ворон. Потом где-то в стороне треснула сухая ветка. Потом ветер пошёл привычный, лесной, с запахом смолы и мокрой хвои. Будто до этого они шли не по тайге, а по месту, которое только притворялось ею.
Аян впервые за весь день коротко гавкнул.
– Всё, – сказал Корнеев. – Почти пришли.
И тут Артём остановился.
– А Игорь?
Никто не ответил.
Он ещё постоял, глядя назад, туда, где белела между стволами муть. Потом медленно пошёл дальше. Больше не спрашивал.
Утром из заимки вышли трое, а к дороге дошли не все
Ночевали уже у Корнеева. На этот раз никто не спорил, где кому сидеть и кто хозяин. Павел молча сушил у печки рукавицы. Артём пил горячую воду из кружки и держал её обеими руками, будто она могла вернуть ему что-то, оставленное там, за гарью.
Мешок с добытым лежал под лавкой. Никто к нему не притрагивался.
Ночью Артём всё же вздрогнул во сне и один раз сказал чужим, тонким голосом:
– Игорь, не надо.
Павел сразу открыл глаза. Корнеев тоже. Но будить его не стали.
Под утро ветер стих. С неба наконец повалил настоящий снег, густой, ровный, без злости. Такой снег засыпает следы по-человечески. Не прячет, а просто кладёт сверху белую тишину.
Завтракали молча. Потом Павел встал, вытащил мешок из-под лавки и положил на стол.
– Сколько тут? – спросил он.
– Не знаю, – сказал Корнеев.
– Врёшь.
– Не знаю.
Павел развязал горловину. Внутри блеснуло тускло, грязно. Не богатство. Но достаточно, чтобы ехать через полстраны и заходить в чужую избу с карабином.
Артём долго смотрел на мешок. Потом вдруг оттолкнул его от себя.
– Убери.
Павел не понял.
– Что?
– Убери, сказал.
– Ты чего?
Артём провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Не сильно. Но заметно.
– Я это не повезу.
Павел хмыкнул.
– После всего?
– После всего.
– Из-за одного пропавшего?
Корнеев поднял голову. В избе сразу стало тише.
Павел осёкся сам. Посмотрел в окно, где снег уже замазывал старую дорогу.
– Ладно, – сказал он. – Ладно.
Мешок он всё-таки взял. Не оставлять же. Только убрал не в рюкзак, а в санный баул, как что-то чужое.
До дороги Корнеев вывел их молча. Там, где начиналась колея от вахтовок, остановился. Дальше идти не стал. Аян сел у его ноги и смотрел на двоих так, как собаки смотрят на людей, которые уже не из их мира, но ещё не из чужого.
Павел поправил ремень баула. Артём не поднимал глаз.
– Спасибо, – сказал он наконец.
Корнеев кивнул.
– Игоря если найдут... – начал Павел.
– Не найдут, – сказал Корнеев.
Никто не переспросил.
Они ушли по колее, один за другим. Павел впереди, с баулом на плече. Артём следом, с пустыми руками. Снег быстро взял их по сапоги, потом по колени, потом начал стирать силуэты.
Корнеев смотрел, пока они не скрылись совсем. Потом сунул руку в карман телогрейки. Жетон был на месте. Холодный. Будто его только что подняли из воды.
Он постоял ещё немного и пошёл обратно к заимке. Аян не оборачивался.
У костра на турбазе егерь замолчал так же внезапно, как начал. Потом пошевелил палкой угли и сказал, уже глядя не на меня, а куда-то в темноту за деревьями: двое вышли. Один нет. Искали ли потом, он не знает. Или не сказал.
А перед тем как встать, он вынул из кармана круглый жестяной жетон, повертел на ладони и снова спрятал. Номер я разглядеть не успела. Зато увидела другое: металл был мокрый, будто он держал его не у костра, а только что вынул из ледяной воды.
***
Одни потом говорили бы просто: один ушёл ночью, замело след, тайга осенью и не таких забирала. Но след, который кончился на открытом склоне, и шаги над старой канавой в буран плохо укладываются в обычную ошибку. Корнеев молчал не потому, что ему нечего было рассказать. Скорее потому, что в тех местах лишнее слово иногда уносит больше, чем золото.