«Меня не купили. И это к лучшему. Я видел, куда ушли другие.
Того парня с яркими лепестками купили для первой женщины-программиста, Ады Лавлейс. Но передумали. Сказали: "Зачем ей цветы? У неё уже есть аналитическая машина, она и так слишком умна для этого мира".
Тот белый лотос предназначался лётчице Марии Расковой. Но её не нашли. Она улетела сквозь облака, и букет завял на прилавке, так и не вручённый.
А этого красавца-орхидею хотела купить сама Коко Шанель. Но она посмотрела на него, усмехнулась и сказала: "Цветы умирают слишком быстро и пахнут чужими садами. Лучше купите мне небольшую фабрику".
А меня заметила ОНА. Фрида.
Она не купила меня, чтобы я стоял в вазе и притворялся красивым. Она принесла меня в свой сад, в Каса Асуль (Голубой дом), и посадила в землю. И оттуда, из земли, я видел всё.
Я видел, как она пишет свои картины. Вы называете это "мексиканской живописью". Вы ищете в них "символизм". А я скажу вам просто: она не придумывала символы. Она пересаживала свою боль на холст, как я пересаживаю корни в новую почву.
Вы смотрите на её картину "Две Фриды" и видите две женщины в разных платьях. А я вижу, как одна из них держит ножницы и перерезает вену. Вы говорите: "Какой глубокий символизм разбитого сердца!". А я помню, как пахла кровь в тот день, и как тихо она плакала, потому что Диего ушёл.
Вы смотрите на "Автопортрет с терновым ожерельем и колибри" и восхищаетесь: "Какая яркая мексиканская эстетика! Обезьяна, кошка, мёртвая птица на груди!". Вы не понимаете. Обезьяна – это не экзотика. Это подарок Диего, который был для неё как ребёнок, потому что своих у неё не могло быть. Терновый венок – это не украшение. Это её позвоночник, который сросся неправильно после той ужасной аварии. А мёртвое колибри – это её надежда на удачу в любви, которая так и не ожила.
Вы ищете в её картинах скрытые смыслы, как будто она прятала их. Но Фрида ничего не прятала. Она просто была слишком честной для мира, который привык, что женщины должны быть тихими, гладкими и удобными. Она нарисовала свои шрамы, свои усы. Она превратила своё изуродованное тело в храм, а мексиканскую народную одежду – в броню.
Я так и остался лежать здесь, в корзине. Но я не грущу. Потому что я знаю: те цветы, что она брала в руки, не умирали в вазах. Они оживали на холсте. Они стали вечными.
Если вы хотите понять её символизм, не читайте умные книги. Просто посмотрите на её корни. Они глубоко в мексиканской земле. И они держат её крепче, чем любая кость».