Олег приехал в четверг, как приезжал последние полгода — к обеду, чтобы успеть на электричку в пять.
Он разулся в прихожей, прошёл к матери, посидел у кровати минут двадцать, подержал её за руку. Потом вышел на кухню, сел за стол и достал из внутреннего кармана куртки блокнот. Маленький, в коричневой обложке, с резинкой. Я наливала ему чай и видела, как он листает страницы, что-то сверяет, подписывает карандашом.
— Как она ела на этой неделе? — спросил он, не поднимая головы.
— Плохо. Бульон, немного каши. Вчера яблоко тёртое.
Он кивнул, записал. Я думала — записывает про еду. Про лекарства, про давление. Я тогда ещё думала, что он записывает про неё.
Мать лежала у нас — у меня — уже год и два месяца. Инсульт случился в позапрошлом феврале, второй за три года. После первого она оправилась почти полностью, ходила с палочкой, сама готовила. После второго встать уже не смогла. Правую сторону парализовало, речь вернулась, но медленная, с паузами, будто слова приходилось доставать с глубины.
Забрала её я. Не было разговора, кто заберёт. Олег с Леной живут в двушке, у них двое, старший заканчивает школу. У меня после развода своя квартира и дочь в общежитии в другом городе. «Тебе же удобнее, Тань, у тебя место есть», — сказал тогда Олег, и это было правдой, место было. Про остальное никто не спросил.
Остальное — это пролежни, которые надо предупреждать, переворачивая её каждые два часа, включая ночь. Это повязки на крестце, где кожа всё-таки начала сдавать к лету, и я научилась менять их сама, потому что патронажная сестра приходила два раза в неделю, а менять надо было каждый день. Это памперсы, катетер первое время, потом без катетера, но с пелёнками. Это перетёртая еда, потому что глотала она тяжело и давилась. Это лекарства по часам — семь наименований, я расписала на листке и повесила на холодильник.
Олег приезжал по четвергам. Привозил мандарины, которые она не могла есть, и сок, который я разводила водой, чтобы не раздражал. Сидел двадцать минут. Пил чай. Уезжал.
***
Про блокнот я поняла не сразу.
Сначала думала — медицинский. Спросила однажды:
— Ты там что записываешь? Если про лекарства, у меня всё на холодильнике.
— Да так, своё, — сказал он и убрал блокнот в карман.
В другой четверг он оставил его на столе, когда вышел в туалет. Я не собиралась смотреть. Но он лежал открытый, резинка соскользнула, и я увидела сверху страницы цифры. Столбиком. И слова рядом: «вклад Сбер», «вклад Почта», «книжка старая», «пенсия за полгода — куда?».
Я закрыла блокнот и отошла к плите.
Мать всю жизнь откладывала. Отец умер рано, она поднимала нас вдвоём на зарплату медсестры и подработках, и при этом умудрялась копить — «на чёрный день», «вам же потом». К старости накопилось. Не миллионы, но по нашим меркам прилично: два вклада и сберкнижка ещё советская, которую переоформляли. Она про эти деньги говорила редко и неохотно, как про что-то стыдное.
Олег считал их. Сидя в трёх метрах от неё, пока она лежала и не могла повернуться без чужих рук, он считал, сколько останется.
Я ничего ему не сказала тогда. Я налила ему чай и спросила, будет ли он бутерброд.
***
Перелом был не в блокноте. Блокнот я могла бы себе объяснить. Человек тревожный, считает, готовится — мало ли. Я долго себе всё объясняла.
Перелом был в апреле.
Мать в тот день была ясная. Бывали у неё дни, когда туман, и дни, когда она вся здесь, слышит, понимает, шутит даже своим медленным голосом. В тот четверг она была здесь. Олег посидел, подержал руку, вышел на кухню, достал блокнот. А мать через приоткрытую дверь спросила меня:
— Таня. Он деньги мои считает?
Я застыла с тарелкой.
— Мам, не выдумывай.
— Я слышу. Он давно считает. — Она помолчала, набирая воздух для следующих слов. — Он спрашивал, где книжка. Две недели назад. Думал, я сплю.
Я вошла, села на край кровати. Она смотрела на меня — левый глаз живой, правый чуть приспущенный после удара.
— Мам.
— Ты повязки меняешь, — сказала она вдруг, не по теме, будто перескочила. — Каждый день. Я считала. Триста с лишним раз уже.
— Ну считала, — я попыталась улыбнуться. — Делать тебе нечего.
— Есть чего, — сказала она. — Лежать и считать. Это я умею.
***
В следующий четверг Олег приехал с Леной.
Это было новое. Лена не приезжала почти никогда — у неё то работа, то дети, то «я не могу её такой видеть, Тань, у меня сердце». Но в этот раз приехала. И зашла не к матери сначала, а на кухню. Села. Огляделась — оценивающе, как оценивают чужую квартиру.
— Тань, мы вот с Олегом подумали, — начала она. — Надо бы как-то по-человечески всё обсудить. Пока мама ещё… ну, пока в себе.
— Что обсудить.
— Ну деньги же есть. Вклады. Это ж общее, семейное. Чтоб потом не было обид. Олег вот всё подсчитал. — Она кивнула на его карман, где лежал блокнот, и в этом кивке было то, чего я ей не простила потом долго: она знала про блокнот. Они вместе считали.
— Какие обиды, Лен.
— Ну как. Мама же на тебе. Это понятно. Но деньги-то отдельно. Деньги — это по справедливости, поровну, дети же оба. — Она помолчала. — Ты ж всё равно при ней, тебе уход не в тягость. А нам с двумя…
Вот она. Фраза.
«Ты ж всё равно при ней, тебе не в тягость».
Я её и раньше слышала, в разных видах. «Тебе же удобнее, у тебя место». «Ты ж дома сидишь». «У тебя одна дочь, и та уехала». Каждый раз мой труд превращался в воздух. В то, что не считается. Олег считал вклады матери в блокноте до рубля, а триста с лишним повязок, полтора года ночей, семь лекарств по часам — это не считалось вообще, это шло графой «не в тягость».
— Не в тягость, — повторила я.
— Ну да, — Лена не услышала.
— Хорошо, — сказала я. — Давайте по справедливости. Поровну.
Олег с кухни поднял голову. Лена обрадовалась, что так легко.
— Вот и умница. Я ж говорю, ты разумная.
***
Я не была разумная. Я была злая, так злая, что руки холодели. Но я уже знала, что буду делать, и от этого говорила ровно.
После их отъезда я зашла к матери. Она не спала.
— Мам. Ты слышала?
— Слышала. — Пауза. — «Поровну».
— Я сказала «давайте поровну», чтоб они уехали. Я ничего делить не собираюсь. Это твои деньги. Решай ты.
Она долго молчала. Я думала, устала, задремала. Потом она сказала:
— Подними меня. Хочу сидеть.
Я подложила подушки, приподняла изголовье, обложила её. Она посидела, привыкая к вертикали — у неё от этого кружилась голова.
— Принеси книжку. И вклады. В шкафу, в синей папке, под бельём.
Я принесла. Папка была старая, с тесёмками. Внутри — сберкнижка, два договора по вкладам, её паспорт, копия моего и Олегова свидетельств о рождении, отцово свидетельство о смерти.
— Я хочу к нотариусу, — сказала мать.
Я замолчала.
— Мам, ты понимаешь, что это значит.
— Понимаю лучше тебя, — сказала она с той медленной твёрдостью, от которой у меня перехватило горло. — Я не дура, Таня. Я лежу, а не умерла.
***
Я навела справки осторожно. Не хотела выдумывать того, чего не знаю, — слишком серьёзное дело.
Узнала вот что. Нотариус может выехать на дом, если человек не может прийти сам, — это обычная практика, выезд оформляется отдельно, стоит дороже обычного приёма. Главное в нашем случае было другое: завещание имеет силу, только если человек в момент его составления дееспособен и понимает, что делает. Мать после инсульта дееспособности по суду не лишали, диагноза, который бы её отменял, у неё не было. Но я знала, что Олег, если узнает, будет цепляться именно за это: «она же больная, она не понимала».
Поэтому я сделала так, чтобы понимала очевидно.
Я попросила её участкового врача — он наблюдал её весь этот год — зайти и осмотреть перед визитом нотариуса, зафиксировать в карте состояние. Он осмотрел. Записал, что пациентка контактна, ориентирована, на вопросы отвечает по существу. Я не подсказывала ему вывод. Он сам так написал, потому что так и было в тот день.
Нотариус приехала в среду. Немолодая женщина, спокойная, въедливая. Она попросила меня выйти из комнаты — наедине с завещателем, так положено. Они разговаривали минут сорок. Я сидела на кухне и не знала, что мать ей говорит. Потом нотариус вышла и сказала:
— Всё в порядке. Она всё понимает и решение приняла сама. Я задавала контрольные вопросы. Подписала при мне.
Я не спросила, что именно мать решила. Это было её дело, не моё. Я узнала только потом.
***
Мать прожила ещё пять недель.
Под конец туман приходил чаще, чем ясность. Но был один вечер, перед самым концом, когда она вдруг стала здесь, взяла меня за руку левой — правая уже не слушалась совсем — и сказала:
— Ты не думай, что я тебе за повязки заплатила.
— Мам, я и не…
— Дослушай. — Воздух. Слова с глубины. — Деньги — это не плата. Плату не возьмёшь за то, что ты делала. Это просто… кому в руки. Я выбрала, в чьи руки. Олег бы их посчитал и поделил. А ты бы ими меня же и долечивала.
Она была права. Я бы лекарствами их и извела, на неё же.
***
Похороны организовывала я. Олег приехал, плакал искренне — он любил её, я никогда не говорила, что не любил. Любил и считал одновременно, в одном блокноте у него это умещалось.
Через девять дней он позвонил.
— Тань. Надо к нотариусу. Наследство оформлять. Я узнавал, шесть месяцев на вступление, тянуть не надо.
— Надо, — согласилась я. — Сходи.
— В смысле сходи? Вместе же.
— Я уже была. Я в курсе.
Пауза в трубке.
— В курсе чего.
— Что мама оставила завещание. У нотариуса. Сходи, тебе расскажут.
***
Он приехал в тот же четверг, по привычке. Только в этот раз — не к матери. Матери не было. Он сел на кухне, на своё место, и достал блокнот. Машинально. Потом понял, что считать больше нечего, и убрал.
— Она всё тебе отписала, — сказал он. Не вопрос.
— Не всё. Квартиру свою — пополам, нам с тобой, как по закону и было бы. А вклады и книжку — мне.
— Почему тебе.
Я могла бы промолчать. Могла бы сказать «так она решила» и закрыть тему. Но он сидел с блокнотом в кармане, тем самым, и я не стала.
— Помнишь, ты сюда полгода с блокнотом ездил? Считал, сколько у неё на книжке?
Он молчал.
— Она слышала, Олег. Лёжа. Она тебя слышала, когда ты думал, что она спит. «Где книжка, мам». Помнишь?
— Я не… это не то, что ты думаешь. Я хотел разобраться, чтоб по-честному.
— По-честному — это поровну? — Я повторила Ленины слова. — «Ты ж всё равно при ней, тебе не в тягость»?
Он дёрнулся. Узнал фразу.
— Я полтора года была при ней. Триста сорок повязок. Я считала тоже, под конец, за компанию с ней — она лёжа считала, я заодно. Ночи я не считала, сбилась. Так вот мама посчитала по-своему. Деньги — тому, кто менял повязки. Это её арифметика, не моя. Я её не просила.
— Ты её настроила, — сказал он, и голос сел. — Больную. Ты пользовалась, что она у тебя.
— Врач осматривал перед нотариусом. Записано, что в ясном уме. Нотариус сорок минут с ней наедине говорила, меня выгнала из комнаты. Хочешь — оспаривай. Имеешь право. Только тебе придётся доказывать, что мать была не в себе, когда решала. А она была в себе. Весь последний год она была в себе ровно настолько, чтобы слышать, как ты считаешь её деньги.
***
Он не стал оспаривать. Юрист, к которому он сходил, сказал ему то же, что я уже знала: завещание чистое, медзаключение есть, нотариус подтвердит дееспособность, шансов почти нет, а нервов и денег на суд уйдёт много. Олег умел считать. Он посчитал и это.
Квартиру матери мы продали, разделили пополам. На вклады он не претендовал больше — официально. Неофициально перестал звонить. Лена однажды написала мне в мессенджере длинное про то, что «деньги развели семью» и что «мама бы не хотела, чтоб мы так». Я не ответила. Деньги ничего не разводили. Они просто показали, кто как считал — и кого.
Я не стала богатой. Вкладов матери хватило, чтобы доучить дочь без общежитских подработок и закрыть мой долг по ипотеке. Остаток лежит. Я к нему не притрагиваюсь. Иногда думаю, что зря мать так сделала, что лучше бы поровну, что я бы прожила и без этих денег, а брата бы не потеряла.
А потом вспоминаю блокнот. Коричневый, с резинкой. И то, как он машинально достал его на кухне уже после похорон — считать то, чего нет.
Мать пролежала у меня год и два месяца. Олег приезжал по четвергам, на двадцать минут, с мандаринами, которые она не могла есть. И с блокнотом, в котором её жизнь умещалась в столбик цифр под графой «куда».
Она выбрала, в чьи руки. Я до сих пор не знаю, наказала она его этим — или просто, впервые за всю жизнь, посчитала сама.