В первую субботу февраля Лев Аркадьевич пришёл знакомиться с Алёной и принёс мандарины.
- А почему не апельсины? - спросила Марина, забирая у него в коридоре сетку.
- Апельсины уже были, - сказал Лев Аркадьевич, разуваясь. - В больнице. Нельзя же всю жизнь на одних апельсинах. Прогресс.
Алёна вышла из комнаты - настороженная, в маминой кофте, с тем выражением, с которым осматривают нового человека на предмет "свой или чужой". Лев Аркадьевич протянул руку.
- Лев Аркадьевич. Я тот самый Печкин, про которого вам, наверное, рассказывали.
Алёна моргнула.
- Какой Печкин?
- Почтальон. - Он развёл руками. - Долгая история. Ваша мама два месяца называла меня Печкиным, прежде чем выяснила, что у меня есть имя.
Алёна посмотрела на мать. Марина пожала плечами - мол, было дело. И Алёна впервые за неделю улыбнулась по-настоящему. Не из вежливости. Потому что смешно.
За борщом разговорились. Лев Аркадьевич рассказывал про институт, про студентов, про закон сохранения импульса и стул, уехавший в деканат. Алёна смеялась. Марина смотрела на них двоих и думала, что вот сидят за её столом дочь и этот человек, и оба ей дороги, и как-то так вышло, что за один год пустая квартира перестала быть пустой.
- А вы физик, значит, - сказала Алёна. - А я в школе по физике еле-еле.
- Это потому что вам её плохо объясняли, - сказал Лев Аркадьевич. - Физику невозможно не любить. Её можно только не понимать. А это поправимо.
- В моём возрасте?
- В любом. - Он подцепил ложкой сметану. - Я вон в шестьдесят пять заново учусь. Например, тому, что мандарины лучше апельсинов.
Марина засмеялась. Алёна - тоже.
***
Через неделю Марина рассказала Льву Аркадьевичу про беременность Алёны.
Рассказала так просто, между делом - они сидели в кафе, он показывал ей статью на телефоне, и Марина вдруг сказала: "А Алёна, знаешь, ждёт ребёнка". Сказала и стала смотреть, как он отреагирует.
Лев Аркадьевич отреагировал странно.
Он замолчал. Отложил телефон. Посмотрел в окно - долго, словно там, на февральской улице, происходило что-то важное. Потом кивнул. И сменил тему - спросил, будет ли она ещё чай.
Марина не поняла. Решила - может, неловко ему, чужие семейные дела.
А ещё через несколько дней Лев Аркадьевич пришёл с книжкой.
Тонкая, потрёпанная, с пожелтевшими страницами. "Физика для самых маленьких". На обложке - мальчик с воздушным шариком и подписи про то, почему шарик летит.
- Вот, - сказал он, кладя книжку на край стола. - Дома пылилась. Кому-нибудь пригодится.
И Марина увидела.
Увидела, как тщательно с книжки стёрта пыль - ни пылинки, хотя "дома пылилась". Как аккуратно подклеен корешок - свежим клеем, недавно. Как неловко он положил её - не отдал в руки, а оставил на краю, будто не решаясь признать, что принёс это специально.
Кому-нибудь пригодится.
Марина смотрела на книжку и понимала то, чего Лев Аркадьевич не сказал. Не мог сказать - потому что между ними самими ещё ничего не было решено, и назвать вслух то, что он почувствовал, означало бы вписать себя в её семью на правах, которых ему пока никто не давал.
Но он уже считал. Уже примерял. Человек, у которого за всю жизнь не было детей, который семь лет жил один с фикусом на двадцати трёх метрах, - этот человек подклеил корешок детской книжки и принёс её в дом, где ждали ребёнка.
- Спасибо, - сказала Марина. - Пригодится.
Лев Аркадьевич кивнул и стал смотреть в сторону. У него чуть покраснели уши.
***
Зима шла к концу.
Алёна обживалась. Колючесть, с которой она приехала, сходила медленно, как сходит лёд с реки - сначала трещины, потом промоины, потом вода. Она перестала сидеть и смотреть в одну точку. Стала помогать по дому. Завела привычку гладить живот ладонью, сама того не замечая, - а живот к марту уже обозначился, округлился под свитером.
Мурка переехала.
Три месяца её постом был кухонный подоконник. Теперь Мурка перебралась на Алёнину кровать - и, что важнее, на Алёнин живот. Ложилась сверху, сворачивалась и грела. Чувствовала что-то своим кошачьим чутьём - то ли тепло, то ли ритм, то ли просто понимала раньше людей, что там, внутри, кто-то есть.
- Она у тебя экстрасенс, - говорила Алёна.
- Она у меня кошка, - отвечала Марина. - А кошки всё знают.
Марина вязала.
Первый раз за много лет достала спицы, клубки, старую жестяную коробку с пуговицами и крючками. Вязала по вечерам, у телевизора, и когда Алёна входила - прятала работу под подушку. Алёна делала вид, что не замечает. Обе знали, что это пинетки. Жёлтые.
***
В середине апреля Алёна пошла на УЗИ.
Марина предлагала пойти вместе - Алёна отказалась. "Сама, мам. Я уже большая девочка. Хоть это сама". Пошла одна, в поликлинику на той же улице, где "Айболит" и зоомагазин.
Позвонила через полтора часа. Марина была дома, чистила картошку. Схватила телефон мокрыми руками.
- Мам.
Голос - дрожащий. Марина похолодела.
- Что? Что-то случилось?
- Мальчик, мам. - Алёна всхлипнула. - Мальчик. Всё хорошо. Здоровый. Мальчик.
Марина опустилась на табуретку. Картофелина выпала из рук, покатилась по полу. Мурка проводила её взглядом, но не погналась - не до того.
- Мальчик, - повторила Марина.
- Я реву на всю поликлинику, - сказала Алёна сквозь слёзы и смех. - Тут все думают, у меня горе. А у меня… мам, у меня мальчик.
- Иди домой, - сказала Марина. - Я пирог поставлю.
Положила трубку. Посидела. Подняла картофелину. И заплакала - тихо, сама, у раковины, как плачут люди, которым наконец-то можно.
Вечером она перевязала начатую пинетку. Распустила жёлтую шерсть и достала из коробки голубой клубок - лежал там лет десять, неизвестно от чего остался. Теперь пригодился.
***
В двадцатых числах апреля Алёна снова стала молчаливой.
Подолгу сидела у окна. Брала телефон, смотрела на экран, клала обратно. Раз, другой, третий.
Марина видела. Не спрашивала. Но однажды вечером, когда они вдвоём мыли посуду, Алёна сказала сама:
- Я по нему скучаю, мам.
Марина не уточнила, по кому. И так было ясно.
- Дурак он, конечно, - продолжала Алёна, глядя в раковину. - Кричал, пил, на меня кидался. Но он же не всегда такой был. Это когда бизнес посыпался - он сломался. А раньше… раньше он хороший был, мам. Смешной. Заботливый.
- Так позвони.
- Не могу. - Алёна сжала губы. - Я ушла. Я хлопнула дверью. Если я позвоню первой - это как будто я виновата. А я не виновата.
- А он знает про ребёнка?
- Нет. - Алёна помотала головой. - Никто не знает, кроме нас. Я не скажу. Не хочу, чтобы он вернулся из-за ребёнка. Хочу, чтобы только из-за меня. А так - никогда не пойму, из-за чего.
Марина вытерла руки. Хотела что-то сказать - материнское, мудрое, направляющее. Лев Аркадьевич накануне, когда она пожаловалась ему на дочкино упрямство, сказал тихо: "Марина, не лезь. Это их закон сохранения. Сами разберутся, кто кому сколько должен". И она не полезла.
- Сама решай, - сказала Марина. - Ты теперь за двоих решаешь. Но решаешь - сама.
***
Игорь приехал в последнюю субботу апреля.
Марина увидела из окна. Обычная машина, серая, забрызганная дорожной грязью. Из неё вышел Игорь. Постоял у подъезда. Посмотрел на окна. И не сразу пошёл - сначала вернулся к машине, что-то взял с сиденья, сунул в карман.
- Алён, - позвала Марина.
Алёна подошла к окну. Увидела. Замерла.
- Он, - выдохнула она. И руки сами легли на живот. - Мам, он не знает. Что я ему скажу?
- Что захочешь, - сказала Марина. - Или ничего. Но спуститься, наверное, придётся. Девять часов человек ехал.
- Откуда ты знаешь, что девять?
- Из Москвы сюда - девять на машине.
Алёна посмотрела на мать. Потом - в зеркало в коридоре. Поправила волосы. Накинула кофту - ту, что подлиннее, скрывающую живот. И пошла вниз.
Марина осталась дома.
Они стояли во дворе, под той самой берёзой.
Марина смотрела сверху, из кухонного окна, и не слышала слов - только видела. Видела, как Игорь говорит, опустив голову. Как разводит руками. Как делает шаг к Алёне - и Алёна делает шаг назад. Как он достаёт из кармана маленькую коробочку, - и протягивает на ладони.
Алёна не берёт. Стоит, скрестив руки.
Игорь говорит. Долго. Марина по губам, по плечам, по тому, как он стоит, читает: жить не могу, прости, давай распишемся, начнём заново.
Алёна качает головой. Что-то отвечает. Игорь опускает руку с коробочкой.
И тогда Алёна - Марина это увидела ясно - расстёгивает кофту. Ту, длинную. Распахивает. И стоит, не пряча больше живот, под апрельским ветром, прямо перед Игорем.
Игорь замирает.
Смотрит. Долгую секунду, две, три - не двигается. Потом медленно, как будто ноги не держат, опускается. Не на колено - просто оседает, садится на корточки перед ней, и его лицо оказывается на уровне живота. И он что-то говорит - туда, животу, не Алёне. Марина не слышит что. Но видит, как у Алёны дрожат плечи. Как она кладёт руку ему на голову.
- Мальчик, - сказала Марина вслух, хотя в кухне никого не было. - Скажи ему, что мальчик.
***
Лев Аркадьевич пришёл в семь.
С мандаринами - сетка, как всегда. Снял ботинки, прошёл на кухню, увидел Марину у окна.
- Что происходит? - спросил он, проследив за её взглядом.
Внизу, во дворе, Игорь и Алёна сидели на скамейке. Рядом. Игорь обнимал её за плечи, она положила голову ему на плечо.
- Зять приехал, - сказала Марина. - Кажется.
Лев Аркадьевич постоял рядом. Посмотрел.
- Помирились?
- Не знаю. - Марина пожала плечами. - Это их закон сохранения. Сам говорил.
Лев Аркадьевич усмехнулся. Поставил сетку с мандаринами на стол - рядом с детской книжкой, которая так и лежала на краю, подклеенная, без единой пылинки.
Мурка запрыгнула на стул, оттуда на подоконник и стала смотреть в окно, на двор, на скамейку, на двоих под берёзой. Развернула уши. Хвост обернула вокруг лап.
Наблюдала. Как когда-то с лотка наблюдала за каждым, кто подходил.
Марина положила руку на спину кошки. Лев Аркадьевич стоял рядом. В тёмном оконном стекле отражались трое - женщина, мужчина и кошка между ними. А внизу, во дворе, под голой ещё берёзой, на которой проклюнулись первые почки, сидели двое и ждали третьего.
- Знаешь, - сказала Марина, - а ведь всё это из-за котёнка. Если бы я тогда прошла мимо лотка - может ничего бы не было. Ни тебя. Ни их. Ни… - Она кивнула на окно.
- Не из-за котёнка, - сказал Лев Аркадьевич. - А из-за того, что ты не прошла мимо.
Марина не ответила. За окном темнело. Зажглись первые фонари - те же, что год назад, когда она несла домой замёрзший комочек, грея его под пальто.
Кто-то тогда не прошёл мимо.
И всё завертелось.