В больничной палате лежали четверо — три старухи и молодая после аварии. Каждую ночь к ней вставали по очереди. Одна поправляла одеяло, вторая давала воды, третья просто молчала рядом. Через месяц молодая вернулась с цветами — но одна кровать уже пустовала.
***
Палата пахла хлоркой, варёной капустой и чем-то ещё — кисловатым, больничным, чему нет названия, но что узнаёшь сразу, стоит войти в любую районную больницу от Калининграда до Владивостока.
Четыре кровати стояли впритык, между ними — узкие проходы, в которых едва помещалась тумбочка. На тумбочках — кружки, таблетки, очки в потёртых футлярах. У окна сохла тряпка на батарее. Батарея еле грела.
Марину привезли ночью, в среду.
Санитарки вкатили каталку, переложили на кровать — ту, что ближе к двери, самую неудобную, потому что из коридора тянуло сквозняком и светила дежурная лампа. Марина не сопротивлялась. У неё был сломан таз, три ребра и левое запястье. Лицо — сплошной синяк с прорезями для глаз. Глаза мокрые, красные, распухшие.
Ей было двадцать семь лет.
Три старухи проснулись от шума, но ни одна не подала виду. Лежали тихо, смотрели в потолок, слушали, как санитарка бормочет: «Осторожнее, осторожнее, вот так». Потом дверь закрылась, шаги стихли, и палата снова погрузилась в ту особую больничную тишину, которая на самом деле никакая не тишина, а набор мелких звуков — капельница, сопение, скрип пружины, далёкий кашель за стеной.
Марина заплакала.
Не сразу. Сначала лежала минут двадцать, дышала коротко и часто, как загнанная, и только потом — тихо, в подушку, стараясь не шуметь. Но в палате на четверых невозможно плакать незаметно. Звук просачивался сквозь подушку, тёк по линолеуму, заполнял комнату.
Никто не шевельнулся.
Утром Марина увидела соседок.
На кровати у окна лежала Зинаида Павловна — крупная, с тяжёлыми руками и низким голосом. Ей было семьдесят два. Перелом шейки бедра, третья неделя. Зинаида Павловна носила вязаный жилет поверх больничной рубахи и читала газеты, которые ей приносил внук по субботам. Газеты она складывала стопкой на подоконнике, ровно, уголок к уголку.
— Доброе утро, — сказала Зинаида Павловна, не отрываясь от «Аргументов и фактов».
На соседней кровати сидела Тамара Ильинична. Шестьдесят восемь лет, маленькая, сухая, с быстрыми птичьими движениями. Она попала сюда с обострением язвы, но чувствовала себя бодрее всех и считала своим долгом заботиться обо всей палате. Тамара Ильинична уже успела сходить за кипятком, разложить на тумбочке пакетики с чаем и порезать яблоко на четыре части.
— Яблочко будешь? — спросила она Марину, протягивая дольку на салфетке.
Марина замотала головой. Говорить было больно — губа рассечена, челюсть ныла.
— Ну потом, — легко согласилась Тамара Ильинична и положила дольку на тумбочку рядом с Марининой кружкой.
Четвёртая кровать — та, что между Мариной и окном — принадлежала Антонине Сергеевне. Семьдесят шесть лет, тихая, с впалыми щеками и глазами, которые смотрели куда-то поверх всего. Она почти не разговаривала. Лежала, сложив руки поверх одеяла, и иногда поворачивала голову к окну, за которым торчала облетевшая берёза. Диагноз Антонины Сергеевны никто из соседок не знал точно, а сама она не говорила. Только Тамара Ильинична как-то шепнула Зинаиде Павловне, когда думала, что Марина спит: «У неё, по-моему, совсем плохо».
Антонина Сергеевна никогда не жаловалась. Ела мало, таблетки принимала молча, на обход отвечала кивком. Один раз Марина видела, как медсестра трогала её за плечо, а та смотрела в потолок и будто не слышала. Потом моргнула и тихо сказала: «Да-да, я тут».
Первые три дня Марина вообще ни с кем не разговаривала.
Она лежала лицом к стене, осторожно дышала — рёбра не давали вздохнуть полной грудью — и думала. О чём она думала, никто не спрашивал. Старухи понимали: не надо лезть. Тамара Ильинична молча ставила на тумбочку чай, забирала остывший. Зинаида Павловна шуршала газетой. Антонина Сергеевна лежала.
Но по ночам Марина плакала.
Каждую ночь, примерно в одно и то же время — около двух, когда коридор пустел и дежурная сестра уходила дремать на пост. Плакала долго, сдавленно, уткнувшись в подушку, а тело вздрагивало, и пружины кровати тихо скрипели в такт.
На четвёртую ночь поднялась Зинаида Павловна.
Поднялась — это громко сказано. Она с трудом перевернулась на бок, спустила ноги, нащупала тапки. Каждое движение давалось ей тяжело — шейка бедра, это не шутки, каждый шаг как удар током через всю ногу. Но она встала, придерживаясь за спинку кровати, медленно прошла два метра до Марины и молча поправила ей одеяло.
Марина замерла.
Зинаида Павловна подтянула край одеяла повыше, заправила его под плечо — аккуратно, чтобы не задеть гипс — и так же молча пошла обратно. Легла, охнула тихонько и затихла.
Марина перестала плакать. В ту ночь — перестала.
Но на следующую — снова.
И тогда встала Тамара Ильинична. Она двигалась быстрее, легче, почти бесшумно — босые маленькие ноги по линолеуму. Налила из термоса воды в кружку, поднесла.
— Попей, — прошептала.
Марина приподнялась на локте, глотнула. Вода была тёплая, с привкусом железа — больничная. Но горло, пересохшее от слёз, приняло её с благодарностью.
— Спасибо, — сказала Марина. Первое слово за четыре дня.
— Спи, — ответила Тамара Ильинична и ушла к себе.
Прошла неделя. Марина начала разговаривать — понемногу, с Тамарой Ильиничной, потому что та не оставляла выбора. Тамара Ильинична говорила за двоих, за троих, за всю палату. Рассказывала про внуков — их было пятеро, — про дачу, про рецепт квашеной капусты, который передавался в семье четыре поколения и ни разу не подвёл, про соседку по площадке, которая уже третий год не возвращает кастрюлю.
— Хорошая кастрюля, алюминиевая, с клеймом, — говорила Тамара Ильинична, подпирая щёку кулаком. — Я ей говорю: Людка, имей совесть. А она: какую кастрюлю? Не помню никакой кастрюли! Ну вот как с такими?
Марина слушала. Иногда улыбалась, хотя губа ещё не зажила.
Зинаида Павловна участвовала в разговорах сдержанно — кивала, вставляла слово-два. Она была из тех женщин, что всю жизнь проработали на руководящих должностях и привыкли больше слушать, чем говорить. Бывшая завуч, двадцать восемь лет в школе.
— Ты учительница? — спросила Марина.
— Была, — ответила Зинаида Павловна. — Русский язык и литература. Потом завуч.
— А сейчас?
— Сейчас — пенсионерка с переломом шейки бедра, — сказала Зинаида Павловна ровно. — Деградация, конечно. Но жить можно.
Тамара Ильинична фыркнула. Марина улыбнулась.
Антонина Сергеевна лежала и молчала.
Про аварию Марина рассказала на десятый день.
Не потому что спросили. Никто не спрашивал. Просто вечером, после ужина — водянистое пюре с котлетой, которую Тамара Ильинична назвала «подмёткой от сапога», — Марина вдруг сказала:
— Это муж.
Тамара Ильинична перестала жевать. Зинаида Павловна медленно опустила газету.
— Муж вёл машину, — продолжила Марина. — Пьяный. Я просила не садиться за руль. Он сказал, что я его достала.
Она говорила ровно, как доклад читала. Без слёз. Слёзы остались в подушке, все ночные, все до капли.
— Выехал на встречку. Фура. Водитель фуры успел увернуться, а мы — в столб.
— Муж? — тихо спросила Зинаида Павловна.
— Живой. У него ни царапины. Подушка сработала.
Тамара Ильинична шумно выдохнула, отодвинула тарелку.
— А у меня — не сработала, — закончила Марина.
Повисла тишина. Не та, больничная, привычная. Другая. Тяжёлая, как мокрый ватник.
Тамара Ильинична открыла рот, хотела что-то сказать — Зинаида Павловна посмотрела на неё, и та промолчала. Бывшая завуч всё ещё умела утихомирить одним взглядом.
— Он приходил? — спросила Зинаида Павловна после паузы.
— Один раз. Принёс апельсины.
— И что?
Марина пожала плечами. Левое плечо — осторожно, из-за рёбер.
— Постоял, помолчал. Сказал: «Прости». Забрал апельсин и ушёл.
— Один апельсин забрал? — уточнила Тамара Ильинична с таким выражением, будто это было самое возмутительное во всей истории.
— Два, — сказала Марина.
И вдруг засмеялась. Тихо, потому что рёбра, но засмеялась — впервые за всё время. Тамара Ильинична засмеялась следом. Зинаида Павловна покачала головой, но уголки губ дрогнули.
Антонина Сергеевна на своей кровати чуть повернула голову и посмотрела на Марину. Долго. Потом отвернулась обратно к окну.
В ту ночь Марина снова плакала.
Но по-другому. Не в подушку, не глуша звук. Лежала на спине, и слёзы текли по вискам в волосы, и она не вытирала. Просто лежала и плакала, глядя в потолок, где от фонаря за окном качалась тень берёзовой ветки.
Послышался скрип пружин. Тихие шаги.
Антонина Сергеевна шла медленно, придерживаясь за спинки кроватей. Подошла к Марине. Села на край кровати. Не сказала ни слова.
Марина повернула голову.
Антонина Сергеевна сидела, положив руки на колени. Руки были сухие, с тёмными пятнами, ногти — коротко стриженные. Она смотрела не на Марину — в стену, или в темноту, или куда-то внутрь себя.
Марина не спросила: зачем вы встали? Не сказала: ложитесь, вам нельзя.
Они молчали. Минуту. Две. Пять.
Где-то далеко, в коридоре, хлопнула дверь. Проехала каталка. Кто-то кашлянул. Всё это было далеко, в другом мире, а здесь, в палате, была только тишина и две женщины — одна лежала, другая сидела рядом.
Марина протянула руку и дотронулась до Антонины Сергеевны. Просто положила ладонь ей на запястье. Кожа была прохладная, почти холодная.
Антонина Сергеевна накрыла её ладонь своей.
Они просидели так, наверное, полчаса. Потом Антонина Сергеевна осторожно высвободила руку, встала и ушла к себе.
Марина закрыла глаза и уснула.
С той ночи всё повторялось.
Схема сложилась сама, без уговоров, без расписания. Когда Марина начинала плакать — а плакала она теперь не каждую ночь, реже, раза три-четыре в неделю, — к ней вставали по очереди.
Первой шла Зинаида Павловна. Тяжело, медленно, сцепив зубы от боли в бедре. Поправляла одеяло. Иногда клала прохладную ладонь на лоб, как ребёнку. Ничего не говорила. Уходила.
Потом — Тамара Ильинична. Та приходила с водой или с чаем из термоса. Шептала что-нибудь бытовое, тёплое, бессмысленное: «Попей, попей, утром легче будет». Гладила по волосам. У Тамары Ильиничны было пятеро внуков — рука привыкла гладить.
А потом садилась Антонина Сергеевна. Без воды. Без одеяла. Без слов. Просто садилась рядом и была.
И это молчание почему-то помогало больше всего.
Марина потом думала об этом — уже после, когда вышла из больницы, когда зажили рёбра и сняли гипс. Думала, почему именно Антонина Сергеевна с её молчанием давала то, чего не могли дать ни одеяло, ни вода, ни слова. Может быть, потому что она ничего не пыталась исправить. Не утешала, не кормила, не укрывала. Она просто говорила своим присутствием: я здесь. Мне тоже плохо. Но я здесь.
А может, Марина это придумала потом. Может, Антонина Сергеевна вставала просто потому, что сама не могла уснуть от боли, и Маринина кровать была ближе, чем окно.
Но Марина верила в первое.
Дни тянулись, как тянется больничная каша с ложки — медленно, неохотно, бесконечно.
Марина привыкла к распорядку. Подъём в семь. Градусники. Завтрак. Обход. Процедуры. Обед. Тихий час, который никто не спал. Ужин. Вечер. Ночь.
Она привыкла к соседкам.
Зинаида Павловна по утрам делала гимнастику для рук — методично, по счёту, как будто вела урок. К ней приходил внук, Лёша, рыжий парень лет двадцати, тихий и застенчивый. Приносил газеты, кефир и пирожки, завёрнутые в фольгу. Зинаида Павловна разворачивала фольгу, нюхала и говорила: «Мать пекла?» Лёша кивал. «Передай, что с капустой лучше, чем в прошлый раз». Лёша снова кивал и краснел, будто это он пёк.
Тамара Ильинична не могла сидеть без дела. Она вязала. Откуда взялись спицы и нитки — загадка, в больничных условиях это казалось контрабандой. Но Тамара Ильинична вязала носок — маленький, детский, жёлтый, — и объясняла Марине, что это для младшей внучки, которая родится в марте.
— Откуда вы знаете, что девочка? — спросила Марина.
— Знаю, — отрезала Тамара Ильинична. — Живот круглый. У Ленки с мальчиками всегда острый был.
— А УЗИ?
— Что — УЗИ? УЗИ — техника. А живот — это жизнь.
Марина не спорила.
К Антонине Сергеевне не приходил никто.
Ни разу, за всё время. Ни родственники, ни друзья, ни соседи. Тумбочка у её кровати была пустая — ни яблок, ни газет, ни пирожков в фольге. Только кружка, стакан с ложкой и маленькая иконка, прислонённая к стене. Иконка была старая, потемневшая, с отколотым уголком. Божья Матерь смотрела оттуда строго и устало.
Однажды Марина спросила:
— Антонина Сергеевна, у вас есть дети?
Та помолчала. Потом сказала:
— Был сын.
«Был» — это слово упало в тишину, как камень в колодец. Марина услышала глубину и не стала бросать второй.
На третьей неделе Марину перевели в другое отделение на реабилитацию, но через два дня вернули обратно — мест не хватало. Она обрадовалась. Не реабилитации, а возвращению.
— О, наша пришла! — Тамара Ильинична всплеснула руками. — Я уже твою тумбочку заняла, подвинься.
Зинаида Павловна подняла глаза от газеты и кивнула. Это у неё означало: «Рада тебя видеть».
Антонина Сергеевна повернула голову от окна. Посмотрела на Марину. И вдруг улыбнулась. Едва заметно, одними губами, но это была улыбка. Первая за всё время.
Марина улыбнулась в ответ.
Вечером она призналась Тамаре Ильиничне:
— Я подала на развод.
Тамара Ильинична перестала вязать.
— Из больницы?
— Подруга отвезла документы. Я подписала — левой рукой, правая ещё в гипсе. Криво получилось.
— Ничего, — сказала Тамара Ильинична. — Главное, что подписала. Кривое — оно иногда ровнее прямого.
Зинаида Павловна перевернула страницу газеты.
— Правильно, — сказала коротко.
Марина посмотрела на Антонину Сергеевну. Та лежала с закрытыми глазами. Спала или делала вид — непонятно.
— Антонина Сергеевна, — позвала Марина тихо.
Та открыла глаза.
— Я развожусь.
Антонина Сергеевна смотрела на неё несколько секунд. Потом сказала — медленно, каждое слово отдельно:
— Живи.
Одно слово. Но Марине показалось, что за ним стоит целая жизнь. Чужая, прожитая, израсходованная до дна.
Антонине Сергеевне стало хуже в начале четвёртой недели.
Сначала незаметно — просто перестала поворачиваться к окну. Лежала на спине, руки поверх одеяла, глаза открыты, но смотрят в потолок, а не на берёзу. Потом перестала есть. Тамара Ильинична ставила рядом тарелку, через час забирала нетронутую.
— Хоть бульону, Тоня, — шептала она. — Ну хоть глоточек.
Антонина Сергеевна качала головой.
Врач приходил чаще. Стоял у кровати, смотрел в карту, что-то писал. Медсёстры меняли капельницы. Однажды пришла заведующая — полная, решительная женщина с усталыми глазами. Постояла, потрогала пульс, сказала что-то тихо дежурной. Марина расслышала: «Если будут ухудшения — сразу мне».
Ночью Антонина Сергеевна больше не вставала к Марине.
Марина теперь не плакала. Не потому что всё прошло — просто научилась держать это внутри. Лежала, слушала дыхание палаты. Зинаида Павловна похрапывала — тихо, с присвистом. Тамара Ильинична ворочалась, шуршала одеялом. А с кровати Антонины Сергеевны не доносилось ни звука, и от этой тишины Марине делалось страшно.
Она вставала и подходила к ней. Проверяла — дышит ли. Дышала. Тонко, поверхностно, как птица. Марина стояла, смотрела и не знала, что делать. Она не умела ни одеяло поправлять, ни воду подавать, ни молчать правильно. Она просто стояла.
А потом однажды подумала: может, это и есть — «просто быть рядом».
И села на край кровати Антонины Сергеевны. Положила свою руку ей на запястье. Кожа была холодной. Антонина Сергеевна не открыла глаз, но пальцы чуть дрогнули.
Однажды утром Марина проснулась и увидела, что Тамара Ильинична сидит на своей кровати и плачет. Тихо, без звука, слёзы катятся по морщинам, а руки сжимают недовязанный носок — жёлтый, детский, так и не законченный.
Зинаида Павловна стояла у окна, отвернувшись. Плечи прямые, спина ровная, как на школьной линейке. Но подбородок дрожал.
Кровать Антонины Сергеевны была пуста. Застелена. Подушка — ровная, без вмятины. Тумбочка пустая. Даже иконку кто-то убрал.
— Когда? — спросила Марина.
— Ночью, — сказала Зинаида Павловна, не оборачиваясь. — Под утро.
Марина села. Посмотрела на пустую кровать. Белая простыня, серое одеяло, железная спинка. Ничего. Как будто здесь никого и не было.
Но была. Сидела в темноте, молча, положив руки на колени. Дышала рядом. Этого не уберёшь вместе с простынями.
— Она мучилась? — спросила Марина.
— Нет, — ответила Тамара Ильинична. — Медсестра сказала — уснула и не проснулась.
Марина кивнула.
Тамара Ильинична вытерла лицо краем рукава. Высморкалась в платок. И сказала — видимо, потому что не умела молчать долго, потому что тишина была для неё невыносимой:
— Я даже не знаю, были ли у неё кто-нибудь. Вообще кто-нибудь. За месяц ни одного посетителя. Ни одного звонка. Телефона — и того не было.
— Был сын, — сказала Марина. — Она говорила: был.
Повисла пауза. Тамара Ильинична помолчала, потом тихо сказала:
— Был...
Зинаида Павловна отошла от окна. Лицо спокойное, губы сжаты. Но глаза красные.
— Она хорошая была, — сказала Зинаида Павловна. И помолчала. — Тихая.
Никто не стал спорить.
На кровать Антонины Сергеевны через два дня положили новую пациентку — женщину лет пятидесяти с переломом лодыжки. Та много говорила по телефону, хрустела сухарями и смотрела сериалы без наушников. Тамара Ильинична с ней ссорилась из-за громкости. Зинаида Павловна терпела. Марина молча смотрела, как чужой человек ворочается на кровати, где ещё неделю назад лежала Антонина Сергеевна.
Простыни те же. Казённые, серые. Подушка та же. Только человек другой.
Марину выписали через пять дней после этого.
Гипс сняли, рёбра срослись — не до конца, но достаточно, чтобы отпустить домой. Таз заживал тяжело, она ходила с тростью, медленно, но ходила. Врач сказал: полное восстановление — месяца три, может, четыре. Физиотерапия, упражнения, терпение.
Она собрала вещи — их почти не было: пижама, тапочки, зубная щётка, телефон. Тамара Ильинична обняла её и расплакалась. Зинаида Павловна пожала руку — крепко, по-мужски.
— Держись, — сказала Зинаида Павловна.
— Звони, — сказала Тамара Ильинична и сунула ей бумажку с номером. — Вот, я написала. Крупно, чтоб не потеряла.
Марина пообещала.
— Я вернусь, — сказала она. — Принесу вам кое-что.
— Не надо ничего, — махнула рукой Зинаида Павловна.
— Конфет принеси! — крикнула Тамара Ильинична уже в спину. — И цветы! Тут цветов нет ни одного, казённый дом, сил нет!
Марина вернулась через два дня.
Шла по больничному коридору с тростью в одной руке и пакетом в другой. В пакете — коробка конфет «Красный Октябрь», те самые, в красной обёртке, что продают в каждом магазине. И три букета хризантем. Белые. Некрасивые, если честно, — какие были в ларьке у метро.
Дверь в палату была приоткрыта.
Тамара Ильинична увидела её первой.
— Маринка!
Обнялись. Тамара Ильинична, как всегда, расплакалась. Зинаида Павловна встала — уже увереннее, с одним костылём, — и снова пожала руку.
— Ходишь? — спросила строго.
— Хожу, — сказала Марина. — Медленно.
— Быстро и не надо.
Марина протянула Тамаре Ильиничне букет и конфеты. Та запричитала — ой, зачем, не надо было, а конфеты — «Мишка косолапый», мои любимые, ну ты даёшь! Протянула букет Зинаиде Павловне. Та взяла, кивнула: «Спасибо. Красивые».
Марина повернулась к третьей кровати.
Там лежала женщина с переломом лодыжки. Она разговаривала по телефону и не обратила на Марину никакого внимания.
Марина стояла с третьим букетом в одной руке и коробкой конфет — тоже «Красный Октябрь» — в другой. Смотрела на кровать. На серое одеяло. На тумбочку, где теперь стояла чужая кружка с надписью «Лучшей маме».
Иконки не было.
Тамара Ильинична перехватила её взгляд.
— Маринка, — сказала она тихо.
Марина не ответила. Стояла с конфетами и цветами и не знала, куда их положить.
Положить на тумбочку — но это чужая тумбочка. Чужая кружка. Чужой человек на кровати. Антонины Сергеевны здесь больше нет. Нигде нет.
Она вспомнила прохладную сухую руку на своей ладони. Молчание, которое было теплее слов. Глаза, смотревшие в потолок. «Живи».
Одно слово.
Зинаида Павловна подошла сзади, положила руку Марине на плечо.
— Поставь на подоконник, — сказала тихо. — Она любила окно.
Марина подошла к подоконнику. Положила конфеты рядом с тряпкой, которая всё ещё сохла на батарее. Поставила хризантемы в пустую банку — Тамара Ильинична молча подала, видимо, держала для чая.
Цветы стояли кривовато. Белые лепестки на фоне мутного стекла. За окном берёза — голая, без единого листа, но живая, со светлой корой.
Марина смотрела на цветы, на берёзу, на пустой подоконник, и в горле стоял ком, который она не могла ни проглотить, ни выплюнуть.
— Антонина Сергеевна, — сказала она шёпотом. — Я принесла.
Тамара Ильинична отвернулась к стене. Плечи затряслись.
Зинаида Павловна стояла рядом, прямая, с ровной спиной и дрожащим подбородком.
Женщина на третьей кровати закончила разговор, убрала телефон и посмотрела на них с недоумением.
— Что случилось? — спросила она.
Никто не ответил.
Марина вышла из палаты, прошла по коридору, спустилась на первый этаж. У входа остановилась. Закурить хотелось — но она бросила ещё в больнице, потому что рёбра.
Постояла на крыльце. Ноябрь, серое небо, лужи с ледяной корочкой по краям. Люди шли мимо — в больницу, из больницы, с пакетами, с цветами, без всего.
Она достала из кармана телефон. Набрала номер. Длинные гудки.
— Алло? — голос Тамары Ильиничны, запыхавшийся. — Марин, ты? Ты же только ушла!
— Тамара Ильинична, — сказала Марина. — Вы не знаете, как её фамилия? Антонины Сергеевны?
Пауза.
— Нет, — сказала Тамара Ильинична растерянно. — Не спрашивала. Господи. Месяц рядом — и не спросила.
— Я тоже, — сказала Марина.
— Зина! — крикнула Тамара Ильинична куда-то в сторону. — Зина, ты фамилию Тони знаешь?
Глухой голос Зинаиды Павловны:
— Нет.
Три женщины. Месяц в одной палате. Ночи. Одеяло. Вода. Молчание.
И ни одна не спросила фамилию.
Марина стояла на крыльце с телефоном в руке и думала о том, что мы почти никогда не успеваем задать те вопросы, которые потом мучают нас годами. Не «как дела?», не «хотите чаю?» — а те, настоящие. «Кто вы? Что с вами случилось? Кого вы потеряли? Чего не успели?»
Но Антонина Сергеевна, наверное, и не ответила бы.
Она ведь молчала. Всегда молчала. И в этом молчании было больше, чем в любых словах.
Марина убрала телефон. Поправила шарф. Медленно, опираясь на трость, пошла к остановке.
На подоконнике палаты номер четыре стояли хризантемы в банке. Белые, немного кривые. Рядом лежала коробка конфет, которые некому было есть.
Батарея еле грела. Тряпка подсыхала. За окном качалась берёза — голая, терпеливая, живая.