— Среди вас есть комиссар. Пусть выйдет из строя.
Немец говорил по-русски чисто, и от этого делалось только страшнее. Пленные стояли молча, плечом к плечу. Каждый знал, какая участь ждёт политработника, долгих разбирательств не будет.
А чтобы вы, читатель, поняли, что тогда происходило, придётся сказать пару слов о бумаге, в которой было написано о пленных комиссарах. Ещё 6 июня 1941 года, за две недели до нападения на СССР, германское командование родило документ с казённым названием «Указания об обращении с политическими комиссарами».
В историю он вошёл проще, как «приказ о комиссарах». Смысл его был такой: всякого политработника Красной армии, попавшего в плен, надлежало ликвидировать на месте, без суда, как «носителя сопротивления».
Немцы и сами понимали, что документ этот прямо попирает все законы войны, а потому размножать её не спешили и держали в тайне. По разным оценкам, за год его действия так сжили со свету не меньше десяти тысяч человек.
А ещё этот приказ обернулся против самих немцев, и в мае 1942-го его потихоньку отменили. Дело нехитрое, ведь политрук, твёрдо знавший, что плен для него означал верный конец, в плен и не торопился. Он дрался до последнего патрона, поднимал других и стоял до конца там, где иной, может, и поднял бы руки.
Так бумага, придуманная, чтобы сломить, на деле только ожесточала. Но летом сорок второго, о котором пойдёт речь, она ещё была в полной силе.
К тому лету военфельдшер Михаил Смирнов успел хлебнуть войны через край. Шесть месяцев он пробыл среди защитников Севастополя, до последних дней обороны, а когда город пал, очутился среди военнопленных. Впереди ждали лагеря Крыма и долгая дорога на запад, к Днепропетровску (через лагерь в Джанкое, а затем в товарных вагонах в днепропетровскую тюрьму).
Пленных гнали пешком, без еды и воды, и сам этот путь становился приговором для слабых. Этот свой путь он много позже описал в записках «Дорогами войны», и, признаюсь, выдумать такое трудно. По его собственным словам, он «испытал все тяжести фашистского плена», и сцена на плацу была из самых страшных.
В тот день пленных выстроили в шеренгу. Перед строем появился немецкий офицер и на чистом русском, без тени акцента, объявил, по воспоминаниям Смирнова, «что среди нас находится комиссар, и что он немедленно должен выйти из строя».
Чем это грозило, понимал каждый. «Пленных политработников немцы расстреливали на месте», — сухо обронил мемуарист.
Рядом с офицером стоял свой же, советский военнопленный, незнакомый ни Смирнову, ни его товарищам.
«Рядом с немецким офицером был незнакомый военнопленный, который сказал ему, что среди нас есть политработник», — вспоминал Смирнов. Этот человек продался, и продался дёшево.
Тычок его был не случаен. Комиссара выдало обмундирование, которым он отличался от прочих. Доносчик узнал форму с первого взгляда и угадал верно.
«Он, действительно, угадал нашего комиссара», — подтверждал Смирнов. Вот только в том и была вся загвоздка, ведь фамилии комиссара предатель не знал, о месте его службы понятия не имел, да и вообще не мог сказать о нём ровным счётом ничего, кроме покроя гимнастёрки. Он узнал форму, а человека под ней не знал вовсе.
А это, читатель, как мы скоро увидим, оказалось важнее всего.
Тут-то и началось то, ради чего стоит рассказать эту историю. Офицер двинулся вдоль шеренги, обходя пленных одного за другим. Дело привычное: парабеллум к виску, в упор, и тихий вопрос, где же комиссар. Кто-то втягивал голову в плечи, кто-то смотрел прямо перед собой, но строй молчал.
У этих мужиков по домам остались матери да малые дети, и каждый сейчас примерял холодный ствол к собственному виску. И всё равно ни один под дулом не качнул головой в сторону своего политрука.
«Мы все утверждали, что среди нас комиссара нет», — вспоминал Смирнов.
А ведь, по совести говоря, выдать его было проще простого. Одно слово, один кивок головы, и на тот свет отправился бы сосед, а ты остался бы жить. Соблазн, перед которым в плену ломались многие, и упрекать сломавшихся у нас с вами язык не повернётся. Но эти не сломались. Пресловутая круговая порука, которую так любят поминать с усмешкой, обернулась здесь негласным уговором: лучше сгинуть, чем выдать своего. Комиссар стоял в общем строю и, надо думать, прощался с жизнью, ведь указали-то на него верно, оставалось лишь подтвердить.
Но подтверждения так и не было, и немец, человек, как видно, неглупый, скоро понял, что зашёл в тупик. Тогда он повернулся к доносчику и задал ему всего один вопрос.
— Как его фамилия?
Предатель молчал, ведь фамилии он не знал, о месте службы не имел понятия и не мог сказать о выданном им человеке ровным счётом ничего. Он ткнул пальцем в того, кого впервые видел в жизни, рассчитывая на лёгкую поживу, на лишний черпак баланды, а то и попросту на сохранённую шкуру.
И тогда немецкий офицер сделал то, чего в строю не ждал никто. Он молча вскинул парабеллум и уложил доносчика на месте, у всех на глазах, как пристрелил бы бешеного пса. Комиссар остался жив.
Отчего же так вышло, спросите вы? Отчего вражеский офицер, пришедший за советским политруком, в итоге свёл счёты доносчиком?
Я думаю, дело в простой вещи, понятной даже по ту сторону фронта. Доносчик продавал чужую жизнь за сущую мелочь, за черпак баланды да сохранённую шкуру, и торговал тем, чего сам толком не знал.
Для немца, который шёл воевать с противником, такой человек оказался хуже всякого противника. Враг в строю молчал и берёг своего, и это вызывало пусть злое, а всё же уважение, а этот юлил и тыкал пальцем в незнакомца. Презирать перебежчиков и доносчиков умели по обе стороны фронта. Использовать их использовали, не без того, а вот руку потом подавать брезговали. Да и какой прок от того, кто предал, а назвать преданного не может?
Такие, как этот, в лагерях, что греха таить, водились. Голод, болезни и страх ломали людей, и находились те, кто за лишнюю пайку шёл к немцам в услужение, в полицаи да доносчики. Немцы брали их охотно, а как отпадала нужда, так же охотно и сбывали с рук.
Поверьте, читатель, тот офицер на плацу не открыл ничего нового, он лишь показал старую истину коротко и наглядно.
Михаил Смирнов выжил в том аду. Он хлебнул в плену лиха сполна, с помощью днепропетровских подпольщиков (прежде всего благодаря врачу Евгении Георгиевне Попковой, спасшей его от сыпного тифа) бежал из неволи в мае 1943-го и, долго скитаясь по оккупированной территории, вышел к своим после освобождения Днепропетровска в октябре 1943-го, а за один лишь факт плена его «пожаловали» в штрафной батальон рядовым.
Кровью смыл он несуществующую вину, после опасного задания вернул себе звание, добивал войну в Польше, Германии и Чехословакии и дожил до седин, чтобы записать эту сцену для нас с вами.
А имени того, кто хотел выторговать себе жизнь чужой кровью, не сохранила даже память. Он ведь и сам не потрудился узнать ни единого имени. Вот по этой мерке с ним в итоге и расплатились.