– Мама побудет у нас пару недель, Верочка. Ей в областной больнице обследование назначили, а от ее поселка до города три часа на автобусе, – голос Олега в трубке звучал непривычно мягко.
– Олег, мы же договаривались, что на время моей командировки квартира остается пустой. Цветы поливает соседка, у нее есть ключи, – я переставила тяжелый чемодан на колесиках поближе к стойке регистрации в аэропорту Сургута. До вылета в родной город оставалось три часа, две недели тяжелых переговоров позади, и единственное, о чем я мечтала, – это залезть в ванну.
– Да ладно тебе, Вера, что ты начинаешь? Квартира пустует, маме тяжело мотаться. Она тихонько посидит, ты даже не заметишь. Ладно, мне бежать надо, на объект вызывают. Вылетай спокойно.
В трубке пошли гудки. Осталось только стоять посреди шумного терминала, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. Квартира принадлежала мне. Куплена на мои деньги, оформлена на меня, и за два года совместной жизни с Олегом мы ни разу не поднимали вопрос о том, чтобы распоряжаться этим жильем без моего согласия. Тем более, его маму, Тамару Петровну, я видела всего дважды, и оба раза оставили мне послевкусие недосказанности и скрытого оценивания.
Такси подъехало к трехэтажке на окраине центра в одиннадцатом часу вечера. На третьем этаже горели окна моей кухни. Свет был непривычно ярким, желтым, хотя я всегда вкручивала энергосберегающие лампы с мягким белым свечением.
Поднявшись на крыльцо, я достала ключи, но замок поддался слишком легко – дверь оказалась не заперта на верхний замок. Едва переступив порог, я замерла. В прихожей пахло чужой едой – тяжелым запахом пережаренного лука и дешевого подсолнечного масла. На коврике сиротливо жались чужие растоптанные туфли сорок первого размера, а рядом громоздились две огромные клетчатые сумки, какие обычно берут на вещевые рынки.
– Верочка? А мы тебя только завтра ждали! – из кухни вышла Тамара Петровна.
На ней был надет мой любимый махровый халат, который мне подарили коллеги на тридцатилетие. Вещь дорогая, нежно-голубого цвета, теперь на подоле красовалось свежее жирное пятно. В руках женщина держала кухонное полотенце, которым вытирала тарелку.
– Здравствуйте, Тамара Петровна, – я поставила чемодан, стараясь говорить ровно. – Рейс перенесли на день раньше, удалось освободиться быстрее. А почему вы в моем халате?
– Так мой в сумке лежал, глубоко, искать не хотелось, – женщина простодушно махнула рукой, словно речь шла о старой тряпке. – Олег сказал, можно взять. Ты проходи, проходи. Правда, ужинать уже нечем, мы с Олежкой всё съели. Да ты, чай сытая, в самолете поела.
Из комнаты вышел Олег. На нем были домашние шорты, в зубах зубочистка. Он выглядел хозяином положения, вальяжно прислонился к дверному косяку и улыбнулся.
– О, Верка приехала. Ну вот и отлично. Мама, видишь, я говорил, она у меня не кусается. Вера, ты только не шуми, мы там немного перестановку сделали, маме неудобно было к телевизору тянуться.
***
Шагнув в большую комнату, я остановилась. Мой рабочий стол, за которым я проводила вечера, проектируя интерьеры для заказчиков, был отодвинут в темный угол за шкаф. На его месте теперь стояла раскладушка, застеленная старым байковым одеялом в клеточку. Мои кактусы и суккуленты, которые я бережно выращивала на подоконнике, исчезли.
– А где цветы? – спросила я, поворачиваясь к сожителю.
– Так на балкон выставила, – подала голос из коридора Тамара Петровна. – От них пыли много, да и дышать ночью нечем, кислород жрут. А у меня астма, Верочка, мне простор нужен. И вообще, занавески у тебя больно мрачные, серые какие-то, как в больнице. Я вот завтра свои привезу, с цветочками, веселее будет.
– На балконе ночью плюс пять, – тихо произнесла я, чувствуя, как внутри все сжалось. – Они замерзнут. Это редкие сортовые растения.
– Да ладно тебе, трава и трава, – отмахнулся Олег, проходя мимо меня к дивану. – Маме дышать тяжело, поняла? Чего ты из-за горшков трагедию устраиваешь. Давай лучше чай пить, расскажешь, как съездила.
Я прошла на кухню, чтобы убрать цветы с балкона, и застыла перед раковиной. На сушилке для посуды красовался чужой заварочный чайник с отбитым носиком, а на плите стояла огромная кастрюля с остатками подгоревшей каши. Мой любимый набор немецких ножей валялся прямо в раковине, залитый водой, что для них губительно.
– Тамара Петровна, ножи нельзя оставлять в воде, они ржавеют, – сказала я, вытаскивая инструмент и вытирая его полотенцем.
– Ой, девка, какая ты неженка, – женщина зашла на кухню и бесцеремонно отодвинула меня бедром от плиты. – Металл он и есть металл, чего ему сделается? Ты лучше посмотри, какую я тут чистоту навела. А то у тебя в шкафах черт ногу сломит. Все эти баночки, коробочки, крупы какие-то черные, дорогие... Я всё в один пакет ссыпала, место освободила. И вещи твои в шкафу немного подвинула, а то Олежке совсем места не было, всё твоими платьями забито.
В коридоре распахнула шкаф. Мои деловые костюмы, которые стоили прилично, были сдернуты с плечиков и скомканы на нижней полке. На их месте аккуратно висели отглаженные брюки Олега и три допотопных кофты его матери.
***
Спать пришлось на узком диване в гостиной, потому что раскладушку Тамары Петровны водрузили прямо посреди комнаты, а Олег улегся на нашей двуспальной кровати в спальне, заявив, что у него завтра тяжелая смена на стройке и ему надо выспаться.
Всю ночь я слушала тяжелый храп сожителя из одной комнаты и натужный кашель его матери с раскладушки. Усталость после перелета наложилась на дикое чувство несправедливости.
Два года мы жили с Олегом, делили расходы на продукты, он платил небольшую часть за коммунальные услуги, но никогда не позволял себе распоряжаться пространством. Что изменилось сейчас? Почему его сорокачетырехлетний возраст вдруг превратил его в главу семьи, который решает, кому жить в моей квартире?
Утром я проснулась от стука посуды. На часах было шесть утра. Тамара Петровна хозяйничала на кухне, громко напевая какой-то мотив.
– Вера, вставай, – Олег потряс меня за плечо. – Мама блинчики приготовила. Иди, помоги ей стол накрыть.
Я поднялась, чувствуя себя разбитой. На кухне на столе стояла стопка блинчиков, сочащихся жиром.
– Вот, Олежка любит с пылу с жару, – улыбнулась женщина. – А ты, Вера, смотрю, спать мастерица. Хозяйка должна раньше мужа вставать. Кстати, про квартиру. Мы тут подумали с сыном... Зачем тебе эта планировка дурацкая? Надо стену между кухней и комнатой снести. Олежка у меня строитель, сам все сделает. А то тесно как-то.
Я замерла со стаканом воды в руке.
– Какую стену, Тамара Петровна? Это несущая конструкция. И это моя квартира. Никаких перепланировок здесь не будет.
– Ну вот, сразу в штыки, – обиделась женщина, поворачиваясь к сыну. – Олеж, ты посмотри на нее. Я же как лучше хочу. Нам же тут вместе жить.
– В смысле – вместе? – я посмотрела на Олега.
Тот замялся, переступил с ноги на ногу, бросил взгляд на мать и проговорил:
– Вера, тут такое дело. Маме из поселка уезжать надо. Там поликлинику закрыли, доктора нет. Мы решили, что она у нас поживет. Места хватит, если комнату объединить. Ну потеснимся немного, семья же.
– Семья – это мы с тобой, Олег. И мы снимали квартиру до этого, пока я на свою не заработала. Твоя мама здесь жить не будет. Обследование закончится – и она уедет.
Олег резко поставил кружку на стол, так что чай выплеснулся на скатерть.
– Ты как с матерью разговариваешь? Она мне жизнь отдала, одна меня тянула. А ты из-за угла в квартире трясешься? Да если бы не я, ты бы тут до сих пор обои клеила. Я тебе пол в прихожей стелил, забыла?
– Ты стелил его из материалов, которые я купила, и я тебе за работу заплатила, вообще-то, – напомнила я. – Точнее, мы списали это в счет твоего взноса за продукты за два месяца.
Тамара Петровна картинно схватилась за сердце и села на стул.
– Ой, сыночек, куда же я поеду... Меня тут за приживалку держат, копейками попрекают. На порог не пускают.
– Успокойся, мама, никто тебя не выгонит, – Олег обнял ее за плечи и зло посмотрел на меня. – Значит так, Вера. Мама остается. Не нравится – давай расходиться. Только учти, долю в этой квартире я все равно отсужу, я тут два года прописан был временно, и чеки на ремонт у меня есть.
***
Слова про суд и долю отрезвили меня мгновенно. Вся усталость куда-то улетучилась, уступив место холодной, злой ясности. Временная прописка у Олега действительно была – я сама сделала ее год назад, чтобы он мог устроиться в крупную строительную фирму. Но заявить права на мою личную квартиру, купленную до нашего знакомства, – это было верхом наглости.
– Вот как? – Я спокойно посмотрела на сожителя. – Чеки, говоришь? Ну давай, попробуй. А пока суда нет, я хочу, чтобы к моему возвращению с работы вечером в квартире никого не было. Ни тебя, ни твоей мамы, ни ее клетчатых сумок.
– Ты с ума сошла? – Олег сделал шаг ко мне, возвышаясь всем своим сорокачетырехлетним телом. – Ты кого выгоняешь? Я мужчина в этом доме.
– Ты сожитель в моем доме, Олег. И твое время вышло.
Развернувшись, я спешно оделась под крики Тамары Петровны о «неблагодарной твари» и вышла, хлопнув дверью. Весь рабочий день прошел как в тумане: приходилось чертить чертежи, общаться с клиентами, а перед глазами стояла картина: мои скомканные костюмы на полке шкафа и жирное пятно на голубом халате.
В обед я позвонила знакомому юристу.
– Вера, не переживай, – успокоил меня юрист. – Никакие чеки на обои и временная регистрация не дают ему права на твою собственность. Суда он не выиграет, это просто блеф и запугивание. Но мой тебе совет: не устраивай скандалов, пока они в доме. Действуй технично. Дождись, пока они уйдут, смени замки и выстави вещи.
Этот совет стал ключевым. Я сразу же позвонила в службу по установке замков и договорилась с мастером на два часа дня. У Тамары Петровны был прием у кардиолога, который был назначен как раз на два часа. Я лично видела талончик на кухонном столе.
В час дня я отпросилась с работы, сославшись на плохое самочувствие, и поехала домой. Сердце бешено колотилось, когда я выходила из такси возле своего подъезда. На парковке машины Олега не было. Они уехали.
***
Ровно в четырнадцать ноль-ноль к подъезду подъехал неприметный серый фургон. Из него вышел мужчина в спецовке с инструментами в чемоданчике.
– Вы Вера? Замки менять? – спросил он.
– Да, пойдемте на третий этаж, – я старалась, чтобы голос не дрожал.
В подъезде было тихо. Мы поднялись на этаж. Мастер осмотрел старый замок, достал инструменты и принялся за работу. Каждая минута казалась мне вечностью. Я то и дело поглядывала на экран телефона, боясь, что Олег с матерью вернутся раньше.
Через пятнадцать минут все было готово. Я расплатилась со специалистом, взяла тяжелую связку новых ключей и зашла в квартиру.
Времени на рефлексию не было. Я вытащила из кладовки огромные черные строительные мешки, которые остались после ремонта, и пошла в спальню. Из шкафа безжалостно полетели брюки Олега, его рубашки, куртки. Туда же я скинула все вещи Тамары Петровны. Туда же, в мешки, отправились бритвенные принадлежности из ванной, зубные щетки и чужой заварочный чайник с отбитым носиком, который так раздражал меня на кухне.
Всего получилось четыре огромных тюка и те самые две клетчатые сумки, с которыми приехала его мать. Я аккуратно выставила все это богатство на лестничную клетку, прислонив к стене рядом с соседской дверью. Туда же водрузила раскладушку.
Потом я вернулась в квартиру, закрыла дверь на все три оборота нового замка и села на стул в прихожей. Стало тихо. Только тикали настенные часы. На часах было начало четвертого. Они должны были вернуться с минуты на минуту.
***
Около четырех часов в подъезде хлопнула входная дверь. Послышались тяжелые шаги, шарканье подошв и глухой стук – видимо, Олег задел на площадке выставленные мешки.
– Это что за склад тут устроили? – послышался недовольный голос Олега. – Мама, аккуратнее, не наступи.
В замочную скважину вставили ключ. Раздался характерный металлический щелчок, но ключ прокрутился впустую. Один раз, второй, третий. Олег задергал ручку двери, но она не открывалась.
– Что за ерунда... – пробормотал он под нос. – Мама, у тебя ключ нормальный? Дай свой.
Снова шуршание, попытка вставить другой ключ. Результат тот же. Олег начал настойчиво стучать кулаком.
– Вера! Ты дома? Открой, замок заклинило!
Я поднялась со стула, подошла к двери, но открывать не стала. Даже цепочку накидывать не собиралась – безопасность превыше всего.
– Замок не заклинило, Олег, – громко и отчетливо произнесла я, глядя в глазок. – Я сменила замки. Ваши вещи стоят на площадке. Можешь забирать свою маму и ехать с ней в деревню. Или снимать квартиру. Мне все равно.
За дверью на секунду все стихло. А потом начался кошмар.
– Ты идиотка?! – заорал Олег, со всей силы ударив ногой по двери так, что задрожала коробка. – Открывай, я кому говорю! Ты кого выставить решила, дрянь неблагодарная?! Я сейчас МЧС вызову, дверь спилят к чертям!
– Вызывай, – спокойно парировала я. – Документы на квартиру у меня. Я собственник. Ты здесь никто, временную регистрацию я аннулирую завтра в многофункциональном центре. А если ты еще раз ударишь мою дверь, я вызову полицию. Наряд приедет быстро, тут отделение за углом.
– Олежка, сынок, господи, да что же это делается! – запричитала Тамара Петровна, и ее голос сорвался на визг. – Нас как собак на улицу! Вещи наши изгадила, выкинула! Люди добрые, помогите!
Она начала стучать в двери соседей. Но наши соседи – люди ученые, на чужие семейные разборки выходить не спешили. Только щелкнул замок у бабы Кати напротив, но дверь так и не открылась.
***
– Вера, с ума не сходи, – голос Олега внезапно изменился, в нем исчезла былая спесь, появились просительные, заискивающие нотки. – Ну погорячились утром, со всеми бывает. Маме плохо, у нее давление поднялось после больницы. Пусти хотя бы переночевать, завтра решим все спокойно. Ну куда мы сейчас поедем с сумками?
Я смотрела в глазок. Олег стоял, опустив плечи, его лицо казалось растерянным и жалким. Рядом на клетчатой сумке сидела Тамара Петровна, тяжело дыша и прижимая к себе свой ридикюль.
Мне не было их жалко. Если бы я пустила их сейчас, завтра они бы точно сломали мою стену.
– У тебя есть деньги на карте, Олег. Вызови такси и вези маму в гостиницу. В нашем городе их полно. Время детское, места найдутся. Разговор окончен.
– Ты с.., Вера, – прошипел он, поняв, что жалость не сработала. – Правильно мне мать говорила, эгоистка ты конченая. Ты еще приползешь ко мне, когда поймешь, что в свои тридцать три года никому не нужна будешь. Так и сдохнешь тут одна со своими горшками!
– Посмотрим, – тихо произнесла я. – У вас осталось четыре минуты. Я засекла время. Если вы еще будете стоять на площадке, звоню в дежурную часть.
За дверью послышалась отборная брань. Олег начал дико шуршать пакетами, хватая мешки с вещами. Тамара Петровна что-то кричала про божью кару, которая обязательно падет на мою голову, но голоса начали стихать, пока совсем не растворились на первом этаже.
Я отошла от двери и прошла на кухню. В квартире пахло их присутствием, но это было дело поправимое. Я настежь распахнула все окна, впуская внутрь свежий, прохладный майский воздух.
Из шкафа в прихожей я достала свой любимый голубой халат. Я подержала его в руках, а потом без сожаления отнесла в туалет и выбросила в мусорное ведро. Стирать его не хотелось.
Я налила себе бокал белого вина и впервые за эти безумные дни выдохнула. Это был мой дом и мои правила. И больше никто не посмеет здесь хозяйничать.