Если вы живёте в каком-то небольшом маленьком городе и арестованы и помещены в КПЗ, в своём районе, то шансы договориться с работниками КПЗ или даже со следователями повышаются.
Договориться.
Я имею в виду передачу забытых вещей, еды, курева или организацию вполне законного свидания с родственниками.
Вот, я имею в виду в этом плане договориться.
Караульным ментом может оказаться приятель приятеля, племянник жены, брата, да или вообще мало кто. Поэтому бывалые люди пользуются этим. Особенно стараются полосатики, идущие на особый режим. Когда открывается кормушка в камере КПЗ, то хитроумный зэк уже сидит на корточках возле неё и тут же начинает убалтывать мента.
Типа, такой разговор. Послушай, командир, что-то мне твоё лицо знакомо.
Ты не с улицы Тимирязева?
«Да, с Тимирязева», — отвечает командир. «Точно!» — якобы радуется зэк.
Ты Вани Бякина племянник? Нет, я Тони Шершалунов сын. Ты Тонькин сын, ништяк, командир. Мы с ней в детстве, в десятом классе, учились за одной партой.
Ну и так далее. Дальше следует или попадание, или промах. При промахе мент начинает понимать, что его внаглую копошат.
Он начинает грубить и в ответ получает. Полновесный отлай, в котором все известные нецензурные выражения кажутся дамским набором из лексики придворного этикета.
При чём говорится всё это.
Тем же тихим голосом и завершается довольно успокоительно: «Извини, командир, погорячился, нервы никуда, сам знаешь. Не бери в голову.
Цель такого убалтывания ясна при попадании. Тонькин сын неохотно, но всё же соглашается сделать что-нибудь доброе для одноклассника, в кавычках, одноклассника, матери, например, позвонить, передать, что-нибудь принести.
Впрочем, и без убалтывания настоящих знакомцев хватает. Конечно же, по делу ничего передавать нельзя. Органы не дремлют. Для Караульного же передача записки, малявы по делу означает галимую статью и минимум позорное увольнение из рядов доблестной милиции.
Именно в КПЗ легко оказывается психологическое давление на подследственного первоходку. К примеру, в камеру заглядывает мент и говорит первоходчику: «Слышай ты, Сидоров, там двое приехали с управы, сейчас будут тебя колоть». Ты 17 февраля где был? В пивбаре на Цветочном был, пиво пил, отвечает Сидоров.
Ну вот, а там в восемь вечера гражданина такого-то замочили. Кормушка захлопывается перед носом у вскочившего Сидорова, который остаётся сам на сам со своими нервными размышлениями, а семнадцатого февраля.
И о мифическом гражданине. Хорошо, если в камере найдутся добросердечные, бывалые люди, успокоят, скажут: «Да мент просто гонит, на понт хочет тебя взять и пугает».
Ведь через полчаса Сидорова могут дёрнуть на допрос по основному делу. А голова его будет забита мыслями о совершенно постороннем и, скорее всего, выдуманном убийстве. Легко переносится отсидка в КПЗ, если в компании сокамерников есть весёлый человек, не какой-нибудь гонщик-болтун, а хороший рассказчик, мастер прикола.
Со мной однажды в камере КПЗ ждал этапа на тюрьму некто по имени Дима.
В общем-то, взрослый мужик, сидевший раза четыре за разное. На третий день пребывания в хате он вдруг вскочил с лежбища, застучал в кормушку.
Минут через десять кормушка открылась.
Чего надо? Командир, дай карандаш или ручку, бумагу тоже дай.
Совесть замучила. Хочу повиниться. Следак-то мой тут. Тут отвечает ему, сейчас принесу бумагу и ручку. Через пять минут Дима уже рьяно что-то строчил на белом листе в полумраке, не обращая внимания на неодобрительные взгляды сокамерников.
Отдав бумагу менту, он снова улёгся, сложив над головой под головой руки. Через минут пятнадцать кормушка снова открылась.
Ты что ж, гад, на дурку косишь, что ли?
Ты чё, командир, кто косит?
Я всю правду изложил. Встрепенулся Дима и подскочил к двери. А что ж ты тут пишешь, гондон? Сознаюсь, что вовлечён был в шайку Ульяновым, он же Ленин.
Перевозили антисоветскую газету «Искра, героин, кокаин». Заправлял у них также Коля Бауман.
Его грохнули потом ещё Яков какой-то, Феликс с ними был, фамилии не знаю, где живут — не помню.
Ты чё пишешь, а?
В хате уже стоял дикий хохот.
Дело кончилось благополучно. А ведь, если подумать, могли, конечно, крутануть его. Не крутанули.
Дима был чернушник из чернушников. Вечная 147-я статья мошенничества тогдашнего Уголовного кодекса. Уж никак к нему не липла какая-нибудь другая статья. Плохо дело, если в камере находится человек, во что бы то ни стало решивший покончить счёты с жизнью.
Его попытки, пусть даже и чаще всего неудачные, вгоняют в камеру остальное население камеры во всеобщий депресняк, озлобление.
Вскрытые вены давно уже не помогают никому. Вскрывайся. В кормушку заглянули? Ну что, литр литр вытек уже? Хорошо. Сейчас в скорую звякнем.
Не лучше, если кто-то косит, симулирует с благой для себя целью отмазаться от срока.
Симулирует психушку. Некоторые пьют из отхозжего места воду, мочатся на окружающих и тому подобное. Настоящий псих и то поприятней. Если статья не тяжёлая, то, конечно свалить через принудительное лечение в обычном дурдоме.
Но тяжёлая статья — это спецбольница, учреждение тюремного типа с выродками-санитарами, которых никакая зона не принимает даже в козлятник, инъекциями загадочных препаратов и жёстким беспредельным режимом.
Об этом нужен отдельный разговор, специальные советы по выживанию. А КПЗ — недолгий срок, редко более десяти суток.
В один прекрасный день начинают греметь засовы всех камер. На улице слышен глухой лай сторожевых овчарок и гуденье автомобильных двигателей. Матерятся солдаты. Это приехали специальные машины, автозаки. Это этап на тюрьму. Сейчас отдадут мешки и всех поедут навстречу к ещё одной не последней новой жизни.
Прежде чем человек запрыгивает в железную коробку автозака, сопровождаемый щёлканьем пёсьих зубов и подгоняемый прикладами кулаков конвоя, обрати внимание на тех, с кем придётся делить в течение продолжительного времени тяготы тюремной и лагерной жизни. На ком же, собственно, тюрьма держится.
В незабвенные годы советского застоя основную массу заключённых составляли так называемые бытовики, то есть совершившие преступления в быту.
Один пырнул ножом соседа, после третьего — стакана водки, а другой застал жену с хахолем и зарубил обоих топором, прихватив до кучи проклятую тёщу.
А третий забыл про алименты. И к удивлению своему, неожиданно очутился с годом срока в исправительно-трудовой колонии общего режима.
Колхозники выносили из колхозного амбара пару мешков комбикорма, выносили уже не раз и попадали под месячник борьбы с несунами — это показательные процессы были.
Нервный гражданин оказал сопротивление работникам милиции.
Получи три года колхозные поля, городские танцплощадки и дискотеки, рестораны и заводские цеха — это были основные поставщики рабочей силы в исправительные учреждения в эти комбинаты по переработке человеческого материала, в материал преступный.
А попадались и выродки, вроде Феди У, ходившего мастурбировать на детские сеансы в кинотеатры родного города, или Валентина С, изнасиловавшего собственную десятилетнюю дочь.
Таких были единицы, и часто они не доживали даже до тюрьмы следственного изолятора, не говоря уже о зоне.
И уж совсем редкими гостями в тюрьмах были убийцы-маньяки, которые нынче расплодились по России, как кролики в Австралии. Иногда вдруг обнаруживались полицаи и каратели.
В 1977 году в Симферополе проходил показательный процесс по делу двоих изменников. Они содержались в одиночных камерах смертников.
Когда камеру выводили на прогулку, я видел пупкаря, и тот разрешил заглянуть в волчок одной из камер по помещению четыре на четыре выгуливал себя, шаркая огромными войлочными тапками щедушный, и показалось столетний старикашка. Голова его тряслась. В одной руке он держал пластиковую тарелку, а в другой такую же ложку.
Тарелка тряслась вместе с рукой, и роба старикашки была забрызгана балландой. Сколько ему дали? А высшлую, высшую меру.
Кассацию написал, отказали. Теперь прошение о помиловании отправил. Тоже откажут. Сравнительно большое число обитателей тюремных камер составляли так называемые хозяйственники.
Те арестованные за хищения и взятки. Слово «коррупция» употреблялось тогда лишь в адрес американских сенаторов итальянской мафии и акул тамошнего бизнеса. Суммы, проходившие по этим делам, впечатляли рядовых граждан, живущих от зарплаты к зарплате в стабильном советском обществе. Суммы были 10 000 ₽, 40 000, 50 000.
Эти суммы подводили обвиняемых под расстрельные статьи.
Впрочем, чаще они отделывались десятками и пятнашками ВТК усиленного режима. Они не были тузами теневой экономики, просто оказались в один прекрасный день у некой трещины или дыры, которую сами же с. Собой сыпались незаконные с точки тогдашней системы доходы.
Они просто были неосторожны. А некоторые знали слишком много. Когда в сети органов попадался крупный и чересчур информатированный сазан, как, например, директор Елисеевского гастронома в Москве Соколов, то дело раскручивалось в рекордно короткие сроки, 2—3 месяца, и, как правило, оканчивалось смертельным приговором тем хозяйственникам, которые не имели поддержки с воли.
Достаточно тяжело было переносить условия лишения свободы. Слишком уж контрастировала утерянная жизнь вновь обретённой.
Удовлетворение возрастающих потребностей сменялось вынужденным ограничением потребностей, даже самых необходимых. Умственный труд сменялся тяжёлым физическим трудом.
А всеобщее уважение, замешанное на зависти, сменялось равнодушием, а то и презрением окружающих сокамерников и солагерников. Драма часто оборачивалась трагедией. Такие вот дела.