Жизнь с Русланом напоминала медленное, методичное удушье в комнате, где навсегда запечатали окна. Он был человеком-функцией: надежным, как дубовый шкаф, и таким же эмоционально непроницаемым. Наш быт превратился в застоявшееся, холодное болото. В днях не осталось ни заботы, ни трепетного внимания, ни совместных вечеров. Лишь механическое сосуществование двух бесконечно чужих людей. Я медленно тонула в звенящем безмолвии пустой квартиры, пока он без остатка сгорал в своей работе на фабрике.
А потом, на исходе третьего года нашего мертвого союза, реальность треснула. В нее просочились сны — тягучие, липкие, отдающие во рту железом и медью. Каждую ночь я оказывалась в незнакомом, окутанном серой мглой лесу. Я видела широкую спину Руслана, его вздымающиеся от тяжелого дыхания плечи и крепкую руку, сжимающую рукоять массивного ножа с вычурной гардой. И каждый раз эта рука с тошнотворным влажным хрустом вонзала сталь в плоть незнакомца. Лицо убитого, обрамленное пеплом волос, навсегда отпечатывалось на моей подкорке: в его глазах не было страха, лишь бесконечная, вековая скорбь. Я просыпалась с разорванным горлом от собственного беззвучного крика, хватала ртом холодный воздух спальни, а рядом, отвернувшись глухой стеной, равномерно и спокойно дышал мой мужчина.
Не в силах больше выносить эту психологическую пытку, я переступила порог старого дома, где пахло сушеной полынью, пылью и жженым воском. Старая ясновидящая не задавала вопросов. Ее незрячие, подернутые бельмом глаза словно смотрели сквозь мою плоть, читая древние письмена на самих костях.
«Твои ночные видения — это не грядущее, — глухо прохрипела она, перебирая узловатыми пальцами карты. — Это эхо. Эхо проклятой крови. Кто-то в твоем роду совершил страшный поступок, за который корит себя во тьме мира мертвых. Этот дух жаждет искупления и требует повторения старого сюжета».
В тот же вечер моя родная бабушка дрожащим, надломленным голосом вскрыла гнойник семейной истории. Моя прапрапрабабка, чье имя старались не произносить вслух, без памяти любила простого батрака с руками, черными от земли. Но жажда хрусталя и бархата оказалась сильнее искренних чувств — пожелав красивой жизни, она сбежала к богатому дворянину. Отвергнутый конюх, обезумев от боли предательства, выследил и зарезал ее нового покровителя. Убийцу бросили в сырые казематы, где он умирал долго и страшно, проклиная ту, что продала его душу. А прапрапрабабка, раздавленная чувством вины и тяжестью проклятия, вскоре шагнула в ледяные объятия реки.
Пазл сошелся с пугающей жестокостью. Мой сон был точной реконструкцией той давней трагедии. Встретившись с гадалкой снова, я услышала суровый приговор: сновидения могут навлечь реальную беду, цикл готовился замкнуться на мне. Но я гнала от себя эти липкие мысли, отказываясь верить, что вечно занятой, приземленный Руслан способен на убийство из ревности.
Но у судьбы специфическое, извращенное чувство юмора. Спустя пару недель воздух в цехах Руслана наэлектризовался — он нанял нового мастера. Мужчину звали Кирилл. Когда я впервые увидела его в тусклом свете фабричных ламп, земля буквально ушла из-под ног, а легкие сковал морозный паралич. Это был он. Мертвец из моих багровых кошмаров. Тот же пепельный цвет волос, тот же излом бровей, та же глубинная, разрывающая душу тоска во взгляде.
Моя жизнь превратилась в хождение по краю бездны. При любой случайной встрече с Кириллом меня начинало мелко, бесконтрольно трясти. Но хуже всего было другое: сквозь первобытный ужас, сквозь панику и отрицание во мне прорастала неправильная, дикая симпатия. Его присутствие работало как мощнейший магнит, стягивающий к себе все мои мысли и чувства. Я понимала, что эта одержимость — лишь отголосок чужой, незавершенной истории, но ничего не могла с собой поделать. Я неумолимо влюблялась в призрака, обретшего плоть, и это пугало меня до абсолютного оцепенения.
Животный страх заставил меня вновь искать спасения в пропахшей травами лачуге. Провидица молча выслушала мою исповедь и вложила в ладонь кусок черного, шероховатого минерала, холодного, как могильная плита. «Отдай это тому, к кому по-настоящему приросло твое сердце, — велела она. — Камень станет щитом, если любовь истинна, и не даст пролиться крови. Но если солжешь — жди беды».
Трусость — самый страшный из пороков. Желая сохранить иллюзию стабильности, я убедила себя, что наваждение вызвано стрессом. Тем же вечером я вложила обсидиан в огрубевшую руку Руслана. Я предала саму себя, как когда-то моя прапрапрабабка предала своего конюха.
Ответ мироздания был безжалостным. Через неделю в руках моего мужчины оказался нож. Тот самый. С массивной гардой и лезвием, жаждущим крови — точная копия оружия из моих сновидений. Моя ложь запустила смертоносный часовой механизм.
В истерике я бросилась к ведьме. На этот раз она не дала мне камней. Она протянула крошечную, слепленную из серого воска куклу. У нее не было лица, лишь слепые вмятины. «Жребий брошен. Когда Смерть занесет свою косу, сожми этот вольт и назови кукле имя того, кого любишь на самом деле, кого готова защитить своей жизненной энергией. Это твой последний шанс разорвать петлю».
Тот вечер в старом парке был пропитан запахом гниющей осенней листвы и надвигающейся бури. Ветер стонал в кронах мертвых деревьев. Руслан был пьян — тяжелым, мрачным опьянением, которое поднимало со дна его души самых черных, кровожадных демонов. Мы стояли у старого дуба, и он с пугающей силой всаживал лезвие проклятого ножа в изувеченную кору. Глухой звук ударов сливался с бешеным, рваным стуком моего сердца.
И вдруг из сотканного туманом мрака шагнул он. Кирилл. Зачем он оказался там в этот поздний час — я никогда не узнаю. Возможно, сами духи привели его на этот эшафот. При виде соперника лицо Руслана исказилось, превратившись в маску первобытной, звериной ярости. В его глазах полыхнул огонь обманутых предков. С утробным рыком он выдернул лезвие из ствола, замахнулся и бросился на Кирилла.
Время вокруг замерло, превратившись в вязкую смолу. Я видела зловещий блеск стали, неотвратимо летящей к груди моего наваждения. Не помня себя от ужаса, я судорожно достала и сжала в руке восковое тельце. Мои ногти впились в податливый материал, оставляя глубокие борозды, а с губ сорвался крик, в который я вложила всю свою суть, всю свою жизнь:
— Кирилл! Я люблю Кирилла!
Что-то невидимое, словно разорвавшаяся струна, ударило по воздуху. Руслан вдруг оступился, потеряв равновесие, и нож со звоном отлетел в темноту, навсегда затерявшись в густой траве. Наваждение спало. Зверь в глазах моего бывшего мужчины потух, сменившись растерянностью и звенящей пустотой. Проклятие было окончательно сломлено. Никто не пролил кровь в ту страшную ночь.
…Сейчас, стоя на террасе нашего залитого теплым солнцем загородного дома, я смотрю, как Кирилл со смехом кружит на руках нашу младшую дочь. Старший сын сосредоточенно строит замок в песочнице, а мой муж — самый прекрасный и близкий мужчина в этой реальности — улыбается мне искренне и светло.
Я все-таки позволила себе полюбить его, навсегда отбросив страх и ложное чувство долга, хоть поначалу и считала это неправильным. Руслан тихо исчез из моей жизни, забрав с собой тяжелый запах древесной пыли и отчуждения. Наша семья, как мне кажется, теперь самая счастливая на свете. Я стараюсь не думать о том, что едва не случилось в тот вечер у старого дуба. Иногда, в глухие дождливые ночи, мне чудится далекий шепот из прошлого, но он больше не вызывает оцепенения. Мы победили смерть, сделав правильный выбор. И главное то, что каждый из нас, разорвав порочный круг, наконец-то обрел свое истинное счастье.