— Максим, твоя мама опять переставила кастрюли по фэншую, вернее, по какому-то своему тайному компасу, и теперь я третий раз за утро бьюсь мизинцем об этот филиал чугунного ада, — Надя стояла посреди кухни, сердито разглядывая идеально выстроенную шеренгу эмалированных емкостей под раковиной.
Максим, не отрываясь от телефона, где он с увлечением первоклассника изучал устройство нового автомобильного карбюратора, лишь неопределенно хмыкнул.
— Надь, ну она же из лучших побуждений, порядок наводит. Чего ты сразу начинаешь-то, в самом деле? Середина июня на дворе, солнце светит, а ты из-за трех кастрюль драму устраиваешь.
— Из лучших побуждений, Максим, Иван Грозный сына своего тоже, наверное, как-то не со зла приголубил, — Надя вздохнула, вытирая полотенцем безупречно чистую чашку, которую Вера Андреевна уже успела вымыть, высушить и переставить на самую верхнюю полку, куда Надя могла дотянуться только со стремянкой или в прыжке с шестом.
Надежде было пятьдесят пять. Возраст прекрасный: дети уже выросли из состояния «купи машинку» и перешли в стадию «дай денег на бензин», жизнь текла размеренно, а мудрости накопилось столько, что ею можно было бы торговать на развес на местном рынке. Надя работала в отделе кадров крупного комбината, умела читать людей по выражению лица и точно знала, что если человек начинает утро с перестановки чужой посуды, добра от него не жди.
Вера Андреевна, свекровь Надежды, проживала ровно тремя этажами выше в этом же панельном доме. Это стратегическое соседство тридцать лет назад казалось молодой семье великим благом, но со временем превратилось в подобие военно-тактического союза, где одна сторона регулярно нарушала границы без объявления войны. Вера Андреевна имела ключи от квартиры сына, непоколебимую уверенность в своей правоте и массу свободного времени.
Каждое утро в девять ноль-ноль в замке раздавался характерный скрежет, и на пороге возникала Вера Андреевна — всегда подтянутая, в неизменном трикотажном кардигане цвета увядшей розы, с лицом человека, который пришел спасать эту глупую молодую семью от неминуемой гибели в грязи и голоде. То, что «молодая семья» уже отметила серебряную свадьбу, а старшему внуку стукнуло девятнадцать, Веру Андреевну не смущало. Для нее они все оставались несмышлеными подростками, не способными правильно сварить суп из куриных потрошков.
— Ой, Надюша, а что это у вас в холодильнике сыр лежит прямо на тарелке, без пакета? — раздался от двери бодрый, хорошо поставленный голос свекрови. — Он же заветрится, станет как подошва, деньги на ветер. А цены сейчас в магазине — уму непостижимо, вчера зашла за кефиром, вышла без ста рублей и без кефира, потому что на кассе обсчитали.
Вера Андреевна стремительно прошла на кухню, на ходу снимая невидимые пылинки со спинки стула. Надя зажмурилась. Началось.
— Здравствуйте, Вера Андреевна, — Надя постаралась вложить в голос всю доступную ей христианскую любовь. — Сыр свежий, мы его сейчас на бутерброды порежем. Максим, вон, как раз завтракает.
— Максим завтракает сухомяткой, — Вера Андреевна трагически покачала головой, словно речь шла о рационе заключенного в одиночной камере. — В его-то возрасте, с его желудком! Я вот принесла оладьи из кабачков, вчера на даче сняла первые, нежнейшие. Максимка, брось свой телефон, поешь горяченького.
Максим тут же послушно отложил смартфон и потянулся к контейнеру. Надя только мысленно усмехнулась: сорок пять лет мужику, у самого борода седеет, а перед мамой капитулирует за секунду, как первоклассник перед завучем.
Конфликт поколений в этой квартире вообще протекал в скрытой, вялотекущей форме, обостряясь именно к лету. В июне у Веры Андреевны просыпался мощный инстинкт собирательства и контроля. Она считала своим долгом проверить, правильно ли Надя распределяет семейный бюджет, не тратят ли дети лишнего и почему Лена, младшая внучка, ходит в джинсах с дырками на коленях, за которые «в наше время из комсомола бы поперли».
В этот момент в кухню лениво выполз Вадим. Девятнадцатилетний студент колледжа являл собой образец современного дзен-буддизма: его мало что волновало, кроме сессии и компьютерных игр, но бабушку он побаивался.
— О, ба, привет, — буркнул Вадим, пытаясь незаметно проскочить к чайнику.
— Вадим, почему волосы опять как у попастриженного барана? — Вера Андреевна немедленно переключила радар на внука. — И штаны эти... Ты в них на лекции ходишь или вагоны разгружал? Надя, ты куда смотришь? Парень на выданье, а одет как оборванец. Максим на его стипендию в свое время пальто себе купил, чехословацкое!
— Мама, в наше время стипендия была другой, — подал голос Максим, уплетая кабачковый оладушек. — Сейчас на его стипендию можно купить только три килограмма сосисок и два раза на трамвае проехать.
— Потому что считать не умеете, — отрезала свекровь. — Деньги любят счет и порядок. Вот у меня каждая копеечка записана. А у вас? Вчера заглянула в комод в прихожей — лежит квитанция за свет, за прошлый месяц не оплачено. Пеня же пойдет! Надя, это твоя обязанность — за коммуналкой следить.
Надя почувствовала, как внутри начинает закипать легкое раздражение, примерно такое же, какое испытываешь при виде затянувшегося дождя в выходной день.
— Вера Андреевна, квитанция оплачена через интернет, через приложение, — спокойно ответила Надя, наливая свекрови чай. — А бумажка просто лежит, я ее не выбросила. У нас все под контролем, долгов нет. Даже кредит за холодильник в прошлом месяце закрыли, слава богу.
— Через интернет ваш этот все деньги украдут, — авторитетно заявила Вера Андреевна, усаживаясь за стол. — По телевизору показывали: нажмешь не туда, и всё, пиши пропало, ни денег, ни квартиры. Надо в банк ходить, сберкнижку иметь, чтоб печать стояла. Вот у меня всё с печатями. Ладно, я чего пришла-то. Надя, надо окна помыть в большой комнате. Скоро Троица, а у вас стекла такие, будто в них три года воробьи бились. Я тюль уже сняла, постираю у себя, а ты пока рамы протри.
Надя глубоко вдохнула носом воздух, пахнущий кабачками и маминой заботой, и посмотрела на мужа. Муж внезапно проявил крайний интерес к узору на обоях. Помощи ждать было неоткуда. Позиционная война переходила в фазу открытого штурма.
— Вера Андреевна, я окна мыла две недели назад, перед майскими праздниками, — Надя постаралась, чтобы голос звучал твердо. — Они чистые. А сейчас у меня суббота, я планировала заняться заготовками, клубника подешевела на рынке, надо варенье сварить.
— Варенье — дело хорошее, — согласилась свекровь, но позиций не сдала. — Только клубнику надо брать у проверенных людей, у бабы Маши с пятидесятого километра, а не на рынке у перекупщиков, там один нитрат и обман. И окна все-таки протри. Сын мой, между прочим, в этой пыли дышит, у него с детства бронхи слабые. Максимка, ты помнишь, как мы в Анапу ездили, как ты там кашлял?
Максим послушно закивал, хотя из Анапы он помнил только огромный надувной круг в виде утки и то, как потерял в песке три рубля, за что огреб от мамы по полной программе.
В кухню, зевая на ходу, вошли Кристина и Лена. Две сестры, шестнадцати и пятнадцати лет, представляли собой неразлучный тандем, временно объединенный общей бедой — каникулами и отсутствием карманных денег в нужном объеме.
— Бабушка, привет, — хором сказали девочки, косясь на холодильник.
— О, явились, сони царя небесного, — Вера Андреевна всплеснула бы руками, если бы в одной не держала чашку. — Половина одиннадцатого, а они только глаза продрали. В их возрасте я уже на заводе в первую смену у станка стояла, комсомольский билет в кармане грел! А эти... Кристина, что у тебя на губах? Опять мазилкой этой импортной намазалась? Она же из химии сделана, губы синие, как у покойницы.
— Ба, это модный оттенок «пыльная роза», — Кристина вздохнула, наливая себе воду.
— Роза у нее пыльная... Пыль у вас в головах, вот что я скажу. Ладно, Надя, я пошла тюль стирать. Завтра приду проверять окна. И Максиму суп нормальный свари, а не эту лабуду из пакетиков, что ты ему подсовываешь. Мужчине нужно мясо, сила, чтоб в доме хозяином был, а не подкаблучником.
С этими словами Вера Андреевна величественно удалилась, аккуратно прикрыв за собой дверь. В квартире воцарилась оглушительная, благословенная тишина.
— Ну и что это было? — Надя повернулась к мужу, скрестив руки на груди. — Максим, твоя мама переходит все границы. Она у нас скоро пропишется. Я чувствую себя не хозяйкой в собственном доме, а временно нанятой прислугой, причем бестолковой и криворукой.
— Надь, ну перестань, — Максим подошел, попытался обнять ее за плечи, но Надя технично увернулась. — Ну пожилой человек, скучно ей одной в четырех стенах. Ну пришла, высказала свое авторитетное мнение. Ты же умная женщина, кивай и делай по-своему. Жалко тебе, что ли?
— Мне не жалко, Максим. Мне своего мизинца жалко, который страдает из-за ее перестановок. И порядка моего жалко. Она вчера мои контейнеры для крупы переставила, я утром вместо соли сахар в гуляш чуть не сыпанула. Хорошо, вовремя заметила. Это не забота, это оккупация!
Дети, почуяв, что назревает родительская разборка, тихонько испарились из кухни, прихватив с собой остатки кабачковых оладий. Вадим ушел в свою комнату, откуда вскоре донеслись звуки очередной виртуальной перестрелки, а девчонки забаррикадировались в своей, шушукаясь о чем-то своем, девичьем.
Надя осталась один на один со своими мыслями и горой посуды. «Кивай и делай по-своему» — отличный совет, если твоя свекровь живет во Владивостоке и звонит раз в месяц по праздникам. Но когда Владивосток находится тремя этажами выше и имеет дубликат ключей, эта тактика дает сбой.
Следующие три дня превратились в настоящий кошмар под лозунгом «Помоги ближнему, даже если он отбивается». Вера Андреевна приходила как на работу. В понедельник она принесла три килограмма лука, заявив, что на рынке акция, и заставила Надю перебирать его, потому что «половина гнилая, надо спасать». В процессе спасения лука Вера Андреевна попутно проверила шкаф в спальне сына и сделала вывод, что Надя неправильно складывает постельное белье.
— Пододеяльники надо уголком к уголку, — поучала она, перетряхивая аккуратные стопки. — И лаванду туда положить от моли. У тебя моль заведется, все шерстяные кофты Максимовы пожрет, в чем он зимой ходить будет? Опять куртку китайскую покупать за бешеные тысячи?
Во вторник свекровь решила, что Лена слишком бледная, и устроила тотальную ревизию холодильника на предмет наличия витаминов.
— Надя, почему у тебя ребенок питается одними йогуртами? — гремела Вера Андреевна, выставляя на стол пластиковые стаканчики. — Это же сплошной сахар и крахмал! От этого лица прыщами покрываются. Надо варить компот из сухофруктов. Я вот принесла урюк, сорок лет на антресолях лежал, сухой, чистый, никакой моли! Свари дитю компот.
Надя смотрела на этот урюк, который, судя по всему, помнил еще съезды КПСС, и чувствовала, как внутри нее просыпается дух анархизма. Ей хотелось схватить этот урюк и запустить им в окно, прямо в сторону дачного участка, откуда Вера Андреевна черпала свое неиссякаемое вдохновение.
Кульминация наступила в четверг. Надя вернулась с работы уставшая, мечтающая только о горячей ванне и чашке чая. Заходит в квартиру — а там пахнет чужой цивилизацией. В прихожей стоят туфли Веры Андреевны, из кухни доносится веселое шкворчание, а Максим и дети сидят за столом с такими лицами, будто их взяли в заложники, но кормят неплохо.
— О, Надюша пришла, — Вера Андреевна вышла из кухни, победоносно держа в руках лопатку. — А я вот решила вам помочь, раз ты на работе задерживаешься. Муж голодный, дети заброшенные. Я тут котлетки пожарила, пюре сделала. И, кстати, Наденька, я твою герань на кухонном окне переставила в спальню. Ей там солнца больше будет, а то она у тебя совсем зачахла, как придорожная трава.
Надя прошла в спальню. Ее любимая герань, которую она три года холила и лелеяла, теперь стояла на комоде, прямо на кружевной салфетке, которую Надя терпеть не могла, но которую свекровь подарила им на новоселье еще в прошлом веке. Рядом с геранью красовался старый семейный альбом, который Надя убрала в самый дальний угол шкафа.
Это была последняя капля. Надя поняла, что если сейчас она не предпримет решительных действий, то к концу июня Вера Андреевна переселится к ним окончательно, переименует детей в соответствии со святцами, а саму Надю сдаст в архив за ненадобностью.
— Так, — тихо, но так, что Максим сразу перестал жевать, сказала Надя. — Вера Андреевна, спасибо за котлеты. Максим, дети, доедайте. А у меня есть важное объявление.
Все замерли. Даже Вадим перестал тыкать в телефон.
— Какое объявление, Наденька? — ласково спросила свекровь, предчувствуя неладное. — Опять путевку горящую купили? Я же говорила, в Турцию ехать нельзя, там солнце злое и турки хитрые, обберут как липку.
— Нет, Вера Андреевна, не в Турцию, — Надя улыбнулась самой своей очаровательной, кадровой улыбкой, от которой у нерадивых сотрудников комбината обычно подкашивались коленки. — Я тут подумала... Вы так много времени нам уделяете, так устаете. Сезон на даче в самом разгаре, а вы всё у нас да у нас. И я решила сделать вам подарок.
Надя прошла в прихожую, достала из сумки красивый конверт и вернулась на кухню.
— Вот. Это путевка. Санаторий «Светлые пруды», под Костромой. Профиль — лечение опорно-двигательного аппарата и нервной системы. Четырехразовое питание, грязевые ванны, ЛФК и культурная программа по вечерам, танцы под баян. Выезжаете завтра утром, поезд в девять. Я уже и такси заказала.
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как на улице комар летит в сторону соседского балкона. Вера Андреевна медленно опустила лопатку.
— Как... завтра? — растерянно произнесла она. — А как же окна? А как же тюль? А дача? У меня же там огурцы не политы!
— Огурцы Максим польет, — твердо сказала Надя, глядя мужу прямо в глаза. Муж судорожно сглотнул и согласно закивал головой, как китайский болванчик. — Максим у нас мужчина сильный, хозяин в доме. Он и с огурцами справится, и с поливом. А девчонки ему помогут. Правда, девочки?
— Конечно, мам, мы всё польем! — радостно подхватила Лена, понимая, что поездка бабушки в Кострому автоматически означает три недели свободы от лекций о комсомольской юности.
— Но у меня же вещи не собраны! — Вера Андреевна попыталась перейти в контратаку. — И вообще, Надя, кто тебе позволил такие деньги тратить? Это же дорого! Санаторий... Там, небось, одни жулики работают.
— Деньги, Вера Андреевна, заработанные, — отрезала Надя. — Я премию получила за квартальный отчет, имею право порадовать любимую свекровь. Вещи мы сейчас соберем. Я сама лично поднимусь к вам и помогу упаковать чемодан. Уголок к уголку, как вы любите.
Вера Андреевна поняла, что окружена и прижата к канатам. Аргументов против оплаченного отдыха с грязевыми ваннами у нее не нашлось, да и перспектива потанцевать под баян в компании импозантных пенсионеров из Костромы в глубине души показалась ей не такой уж плохой идеей.
— Ну, Надька... Ну, удружила, — проворчала свекровь, но в голосе ее уже слышались нотки смирения. — Ладно. Пойду чемодан искать. Но если Максим у меня огурцы засушит — я вам из Костромы пешком приду!
На следующий день Надя стояла на перроне, махая рукой отходящему поезду. Вера Андреевна смотрела из окна вагона с выражением лица генерала, временно оставившего позиции, но обещавшего вернуться.
Возвращаясь домой, Надя чувствовала себя победителем. В квартире было тихо, пахло покоем и свободой. Герань была немедленно возвращена на кухонное окно, салфетка сослана обратно в шкаф, а кастрюли переставлены в привычный, хаотичный, но такой родной Надин порядок.
Вечером семья дружно пила чай. Максим притих, дети вели себя на удивление вежливо, даже Вадим сам помыл за собой кружку без напоминаний. Надя сидела во главе стола, чувствуя себя настоящей королевой своего маленького домашнего царства.
Мир и покой вернулись в дом, солнце светило по-летнему ярко, и казалось, что впереди целых три недели абсолютного, безоблачного счастья.
Однако Надино торжество длилось ровно до следующего вторника. Вечером, когда вся семья ужинала, у Максима зазвонил телефон. На экране высветилось «Мама». Максим включил громкую связь, ожидая услышать отчет о костромских грязях, но из динамика раздался бодрый и до боли знакомый голос свекрови, в котором звенели нотки полковника, обнаружившего в тылу врага новые стратегические резервы.
— Максим, сынок, слушай меня внимательно! — без предисловий начала Вера Андреевна. — Я тут в санатории познакомилась с Алевтиной Ивановной из Ярославля. Так вот, у нее племянник работает в министерстве сельского хозяйства. И он ей по секрету сказал, что со следующего месяца грядет глобальная реформа ЖКХ, и наши дома вообще под снос пойдут! Короче, я не стала терять времени, прямо отсюда, через ее племянника, договорилась об обмене моей квартиры. И вашей тоже! В общем, Надя, суши сухари и пакуй коробки, мы все вместе переезжаем в частный сектор, я уже и участок присмотрела под свиноферму!
— Максим, скажи мне, что это радиоспектакль, — Надя медленно опустила на стол вилку, с которой сорвался и уныло шлепнулся обратно в тарелку кусочек тушеной капусты.
Максим сидел с открытым ртом, все еще прижимая к уху замолкший телефон. В трубке уже давно шли короткие гудки — Вера Андреевна никогда не тратила время на пустые прощания, предпочитая бросать снаряд информации и сразу окопаться.
— Надь... Ну какая свиноферма? — Максим виновато шмыгнул носом и посмотрел на жену взглядом побитого спаниеля. — Маме семьдесят три года. Она поросенка только на картинке в букваре видела. Ну и в холодце на прошлый Новый год. Это она так... шутит, наверное. От воздуха костромского развезло.
— Твоя мама, Максим, шутила один раз в жизни — когда разрешила тебе жениться на мне, — отрезала Надя, поднимаясь со стула. — Во всех остальных случаях она действует с точностью немецкого автопрома. Какая Алевтина Ивановна? Какой племянник? Какая, прости господи, свиноферма в середине июня, когда у меня годовой отчет на носу и три грядки клубники не прополоты?
Дети за столом дружно затихли. Вадим, который еще минуту назад вдохновенно строчил кому-то сообщение в телефоне, замер со шнурком от наушников в зубах.
— Мам, а свиньи — они же пахнут? — робко поинтересовалась Кристина, сморщив нос. — Я не поеду в частный сектор. У меня там интернет ловить не будет, и вообще, у меня в городе подруги, колледж, плавание...
— Никаких свиней, никаких Алевтин и никаких грядок вместо цивилизации не будет, — Надя уперла руки в бока, и в этот момент в ней окончательно проснулся опытный кадровик, способный уволить по статье даже самого близкого родственника. — Так, Максим. Звони своей маме обратно. Выясняй координаты этой Алевтины Ивановны и ее высокопоставленного племянника. Я чувствую, что под Костромой разворачивается международная афера по отъему квартир у излишне активных пенсионерок.
Следующие два дня Надя жила в режиме повышенной боевой готовности. Максим честно пытался дозвониться до родительницы, но Вера Андреевна то «принимала жемчужные ванны», то «ушла на лекцию о пользе скандинавской ходьбы», то просто высокомерно сбрасывала вызовы, присылая лаконичные смс: «Занята. Оформляем протокол о намерениях».
В четверг Надя не выдержала. Пользуясь своими служебными связями в профкоме комбината, который регулярно закупал путевки в те самые «Светлые пруды», она через три рукопожатия вышла на главного администратора санатория — женщину строгую, но отзывчивую, по имени Тамара Эдуардовна.
— Тамарочка Эдуардовна, голубушка, выручай, — Надя ворковала в трубку, зажав ее плечом, пока руки привычно перебирали личные дела сотрудников. — У меня там свекровь, Вера Андреевна. Женщина боевая, заслуженная. Нам тут звонит, про какую-то Алевтину Ивановну из Ярославля рассказывает, про обмен квартир, про свиноферму... Мы тут всей семьей валидол пьем. Проверь, ради бога, что там за Алевтина и из какого она министерства.
В трубке раздался тяжелый, натренированный годами работы с отдыхающими вздох Тамары Эдуардовны.
— Надежда, дорогая, успокой свой валидол, — раздался густой бас администратора. — Нет у нас никакой Алевтины Ивановны из Ярославля. Зато у нас в третьем корпусе живет Альбина Викторовна из Костромы. Бывший директор совхоза на пенсии. Характер — кремень, голос — как у Левитана. Она тут местную администрацию уже третий день строит из-за того, что на клумбах петунии неправильно высажены. Твоя Вера Андреевна с ней в первый же день на почве прополки сошлась. Видимо, две одинокие глыбы нашли друг друга. А про племянника в министерстве — это они, девки, присочинили для солидности. Альбинин племянник в райцентре на тракторной станции запчастями торгует.
Надя облегченно выдохнула. Слава богу, международная мафия отменялась. На арену выходил обычный, незамутненный пенсионерский задор, помноженный на избыток свободного времени.
— А при чем тут свиноферма, Тамар?
— Да они тут на экскурсию ездили в образцово-показательное фермерское хозяйство, — хмыкнула Тамара Эдуардовна. — Там поросят маленьких показывали, чистеньких, розовых. Твоя свекровь, видать, впечатлилась. Ты не переживай, у нас завтра по плану танцы, приехал баянист из филармонии, мужчина видный, вдовец. Мы их туда определим, пусть пар выпускают.
Надя поблагодарила коллегу, положила трубку и впервые за три дня улыбнулась. Ситуация прояснилась, но оставлять ее на самотек было нельзя. Если Вера Андреевна вернулась бы из санатория с твердым намерением завести свинью в панельном доме, жизнь Нади превратилась бы в филиал зоопарка.
Субботнее утро началось со звонка. На этот раз Вера Андреевна звонила сама, и голос ее звуками напоминал уже не марш «Прощание славянки», а скорее легкий вальс.
— Наденька, здравствуй, — пропела свекровь так ласково, что Надя невольно проверила, не перевела ли она случайно Вере Андреевне всю свою зарплату. — Как вы там? Максимка суп ест? Окна не запылились?
— Здравствуйте, Вера Андреевна. Всё хорошо, окна блестят, Максим на диете из домашнего бульона, — подыграла Надя. — Как ваши дела? Как свиноферма? Мы уже коробки ищем, Вадим вот корыто присматривает.
В трубке возникла заминка. Было слышно, как Вера Андреевна деликатно кашлянула.
— Ну... Наденька... Зачем же сразу корыто. Мы с Альбиной Викторовной тут подумали... погорячились мы немного. Земля сейчас дорогая, да и корма для скотины в цене поднялись, я в журнале «Приусадебное хозяйство» почитала. Свиньи — это, знаешь ли, большая ответственность. Да и запах, опять же... Для Максимовых бронхов неполезно.
Надя едва сдерживала смех, кусая губы.
— Ах, как жаль, Вера Андреевна! А мы-то настроились. Максим уже комбинезон рабочий купил.
— Не надо комбинезон, пусть сдаст обратно в магазин, пока две недели не прошло! — испугалась свекровь. — В общем, отменяется обмен. Мы решили тут... другим проектом заняться. Альбина Викторовна говорит, сейчас очень выгодно выращивать сортовой чеснок. Места занимает мало, ухода почти не требует, а доход колоссальный! Она мне обещала три ведра элитных семян привезти осенью. Так что я свою дачу под чеснок перепрофилирую. А к вам... ну, буду заходить, конечно, но пореже. Нам с Альбиной теперь некогда, мы бизнес-план составляем.
— Чеснок — это прекрасно, Вера Андреевна, — совершенно искренне одобрила Надя. — Чеснок — это здоровье. И от вампиров помогает, и от лишних гостей.
— Вот и я так думаю, — удовлетворенно вздохнула свекровь. — Ладно, побежала я, у нас тут викторина «Кому за...», баянист Валерий Петрович меня уже в команду записал. Целую вас всех.
Когда Надя положила телефон, Максим, карауливший у двери кухни, осторожно спросил:
— Ну что? Свиней не будет?
— Не будет, Максим, — Надя подошла к окну, у которого мирно грелась на июньском солнце ее законная, отвоеванная герань. — Свиней не будет. Будет чеснок. И, кажется, у твоей мамы появился личный баянист Валерий Петрович. Так что до осени мы можем спать спокойно.
Она повернулась к мужу, ласково потрепала его по редеющей макушке и добавила:
— А кастрюли под раковиной, Максим, я все-таки переставлю обратно. По своему собственному, непечатного формата фэншую. Потому что хозяйка в этом доме — я.
Максим только облегченно улыбнулся и пошел доедать свой законный субботний завтрак, зная, что в их квартире наконец-то воцарились долгожданный мир, покой и июньская тишина.