Лида открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Белый потолок. Запах хлорки и чего-то сладковатого, больничного. В левую руку впивалась игла капельницы, а правая лежала поверх одеяла, как чужая.
Потом она услышала голос.
- Ты бесполезная. Даже заболеть вовремя не можешь.
Галина Петровна стояла у окна, скрестив руки на груди. Пальто не сняла. Будто зашла на минуту и собиралась уходить. А может, так оно и было.
Лида попыталась сглотнуть, но в горле было сухо, как в августе на даче, когда воду отключали на неделю. Она хотела спросить: "Где Костя?" Но вместо слов вышел только хрип.
- Костя на работе, - Галина Петровна ответила на незаданный вопрос. - У него презентация. Важная. А тут ты со своим аппендицитом.
Слово "аппендицит" она произнесла так, будто Лида устроила его нарочно. Специально. Чтобы испортить мужу карьеру.
Лида закрыла глаза. Ей было тридцать два года, и за восемь лет брака она так и не научилась правильно реагировать на свекровь. Сначала пыталась спорить. Потом плакала. Потом замолчала. Ни один из этих вариантов не работал.
Они познакомились, когда Лиде было двадцать три. Костя привёл её домой на ужин, и Галина Петровна встретила их в фартуке, с пирогом, с улыбкой. Всё выглядело идеально. Пирог был с вишней, квартира пахла ванилью, а на столе стояли фарфоровые тарелки с золотой каёмкой.
Но за чаем Галина Петровна спросила:
- А чем занимаются твои родители?
Лида ответила честно. Мама - медсестра. Папа ушёл, когда ей было шесть. Отчим работает на заводе.
Галина Петровна кивнула и больше ничего не спросила. Но Лида заметила, как она посмотрела на Костю. Быстрый взгляд, почти незаметный. Как будто сын принёс домой бродячего котёнка, и мать уже прикидывала, куда его потом деть.
Костя ничего не заметил. Он вообще мало что замечал, когда дело касалось матери.
- Мам, правда Лида классная? - спросил он в коридоре, думая, что Лида не слышит.
- Симпатичная, - ответила Галина Петровна. - Посмотрим.
Это "посмотрим" длилось восемь лет. И смотрины так и не закончились.
Свадьбу сыграли через год. Скромную, в ресторане на двадцать человек. Галина Петровна оплатила половину и потом напоминала об этом при каждом удобном случае.
- Я вложила в вашу свадьбу сто тысяч, - говорила она за семейными обедами. - Сто тысяч, между прочим.
Лида кивала. Костя жевал. Тишина заполняла пространство между ними, как вата.
Первые два года были терпимыми. Галина Петровна жила отдельно, приезжала по воскресеньям. Привозила еду, которую Лида не просила. Переставляла вещи на кухне. Однажды выбросила занавески, потому что «они выглядели дёшево».
- Мам, это были наши занавески, - сказал тогда Костя.
- Именно, - кивнула Галина Петровна. - Ваши. И они были ужасны.
Лида молчала. Она стояла у плиты и помешивала суп, который свекровь через пять минут назовёт пресным. И была права. Суп действительно был пресным, потому что Лида забыла посолить. От волнения забыла.
А потом Галина Петровна переехала.
Это случилось на четвёртый год. У неё обнаружили проблемы с давлением, и Костя решил, что маме нельзя жить одной.
- Временно, - сказал он Лиде. - Пока не стабилизируется.
Лида согласилась. Что ей оставалось? Спорить с мужем, который волнуется за мать? Это выглядело бы жестоко. И Лида не была жестокой. В этом была её проблема.
Галина Петровна заняла их спальню. Лида и Костя переехали в гостиную, на раскладной диван. "Временно" растянулось на четыре года.
Каждое утро начиналось одинаково. Галина Петровна выходила из спальни, осматривала кухню и находила недостаток.
- Опять посуда в раковине.
- Пол липкий.
- Ты что, даже чайник нормально поставить не можешь?
Лида работала бухгалтером в небольшой фирме. Уходила в восемь, возвращалась в семь. Готовила ужин, убирала, стирала. Костя приходил позже, ужинал с матерью и смотрел телевизор. Они обсуждали его работу, его планы, его успехи. Лида мыла посуду.
Иногда ночью, когда Костя засыпал на раскладном диване, Лида лежала рядом и считала трещины на потолке. Их было семнадцать. Она знала каждую.
Боль началась в четверг. Сначала справа, чуть ниже пупка. Лида подумала - что-то не то съела. Выпила таблетку и пошла на работу.
К обеду боль стала острее. К вечеру она уже не могла разогнуться.
- Мне плохо, - сказала она Косте по телефону.
- Прими но-шпу, - ответил он. - Я задержусь, у нас совещание.
Но-шпа не помогла. К десяти вечера Лида лежала на полу в ванной и тихо выла. Галина Петровна стучала в дверь.
- Хватит шуметь! Люди спят!
Скорая приехала в одиннадцать. Фельдшер потрогал живот, посмотрел на Лиду и сказал:
- Едем. Срочно.
В машине Лида позвонила Косте ещё раз. Он не взял трубку. Набрала сообщение, но пальцы не слушались, и вышла какая-то каша из букв. Она отправила как есть.
Оперировали ночью. Аппендицит оказался гнойным. Хирург потом скажет, что ещё пара часов - и мог быть перитонит.
Когда Лида очнулась, у её койки сидела не мама. Не муж. А свекровь.
- Костя попросил меня приехать, - объяснила Галина Петровна, не глядя на невестку. - У него день расписан по минутам. Ты же понимаешь.
Лида понимала. Она всегда понимала.
- Теперь придётся сиделку нанимать, - продолжала свекровь. - Или мне за тобой ухаживать? У меня, между прочим, давление. И спина. И мне шестьдесят три года.
За окном шёл дождь. Мелкий, осенний, совершенно безразличный ко всему, что происходило в палате номер четыре.
- Ты бы хоть предупредила заранее, - сказала Галина Петровна. - Мы бы подготовились.
Лида хотела засмеяться, но шов не позволил. Подготовились. К аппендициту. Как к отпуску.
- Я не специально, - прошептала она.
- Ты никогда ничего не специально, - отрезала Галина Петровна. - В этом и проблема.
Она ушла через двадцать минут. Оставила на тумбочке пакет с яблоками и бутылку воды. Лида смотрела на закрывшуюся дверь и пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя нужной.
Не получалось.
Костя приехал на следующий день. Вечером. С цветами, которые явно купил в ларьке у метро. Хризантемы, завёрнутые в целлофан.
- Как ты? - спросил он с порога.
Вроде бы простой вопрос. Нормальный. Но Лида уже восемь лет слышала за простыми вопросами другие, незаданные. "Когда ты выпишешься?", "Как скоро вернёшься к готовке?", "Мама опять расстроена, что ты думаешь делать?"
- Живая, - ответила Лида.
Костя сел на стул, положил цветы на тумбочку, рядом с яблоками. Помолчал.
- Мама сказала, что ты на неё обиделась.
Лида медленно повернула голову.
- Она сказала мне, что я бесполезная. Что даже заболеть вовремя не могу.
Костя вздохнул. Не возмутился. Не удивился. Просто вздохнул, как человек, который слышит этот разговор в сотый раз и каждый раз надеется, что он закончится сам.
- Ты же знаешь маму. Она не со зла. Просто волнуется и выражает это... вот так.
- Вот так, - повторила Лида. - Да. Я знаю.
Они посидели ещё минут пятнадцать. Костя рассказал про презентацию. Она прошла хорошо. Начальник похвалил. Возможно, будет повышение.
- Это здорово, - сказала Лида.
Костя уехал. Хризантемы остались.
На третий день в палату заглянула Нина - соседка по койке у двери. Ей было пятьдесят семь, и она лежала с камнями в желчном. Полная, громкая, с короткой стрижкой и смехом, от которого дребезжал графин на тумбочке.
- Это к тебе вчера муж приходил? - спросила Нина, чистя апельсин.
- Да.
- Красивый. А свекровь - та, что позавчера была?
Лида кивнула.
- Я слышала, что она тебе сказала. Стены тут как бумага.
Лида отвернулась к окну. Не хотела обсуждать. Но Нина не из тех, кого останавливает чужое молчание.
- У меня тоже была свекровь. Зинаида Фёдоровна, царствие ей небесное. Двадцать лет мы с ней жили под одной крышей. Знаешь, что она мне говорила?
Лида не спрашивала, но Нина уже рассказывала.
- "Нинка, ты готовишь как медведь - много и невкусно". Каждый день. Каждый божий день. А я терпела. Думала - ради мужа, ради семьи. Знаешь, чем кончилось?
- Чем?
- Муж ушёл к другой. А свекровь осталась со мной. Потому что другая её к себе не пустила. Вот тебе и семья.
Нина засмеялась, и графин действительно задребезжал. Лида не засмеялась. Но что-то внутри сдвинулось. Маленький камешек, который годами лежал на месте, вдруг покатился.
Выписали через неделю. Костя приехал на машине, помог сесть. Галина Петровна ждала дома. Приготовила бульон.
- Куриный, - сказала она. - После операции полезно.
Лида поблагодарила. Бульон был хороший. Наваристый, с укропом. Галина Петровна умела готовить - этого у неё не отнимешь.
Но за ужином она сказала:
- Надеюсь, теперь ты возьмёшься за себя. Хватит болеть. У Кости и без того забот хватает.
Костя жевал хлеб. Молчал. Смотрел в тарелку.
И Лида вдруг поняла одну вещь. Простую, как арифметика. За восемь лет она ждала, что муж встанет на её сторону. Что скажет матери: "Хватит. Лида - моя жена, и я не позволю так с ней разговаривать". Она ждала этих слов, как ждут поезд, который отменили, но ты всё равно стоишь на платформе, потому что табло ещё не обновилось.
Поезд не придёт. Табло врало.
Через три дня Лида сделала то, чего не делала никогда. Она поговорила с мамой.
Не о свекрови. Не о Косте. О себе.
- Мам, я устала.
Мама молчала на том конце провода. Потом сказала:
- Приезжай.
Всего одно слово. Но в нём было больше тепла, чем во всех бульонах Галины Петровны вместе взятых.
Лида приехала в субботу. Мама жила в Туле, в двухкомнатной квартире с геранью на подоконнике и котом Барсиком, который был старше их отношений с отчимом. Мама встретила её на пороге, обняла, и Лида заплакала. Впервые за несколько лет. По-настоящему, навзрыд, уткнувшись в мамино плечо, которое пахло стиральным порошком и немного - корицей.
Она рассказала всё. Про занавески. Про раскладной диван. Про "бесполезную". Про хризантемы из ларька у метро.
Мама слушала, не перебивая. Потом налила чай, поставила перед Лидой тарелку с печеньем и сказала:
- Ты знаешь, что делать. Ты просто боишься.
Лида знала.
Разговор с Костей состоялся в понедельник вечером. Галина Петровна ушла на давление - к подруге, которая жила через два дома. Это давало примерно два часа.
Лида села напротив мужа. Он смотрел что-то в телефоне.
- Костя, нам надо поговорить.
Он поднял глаза. В них мелькнуло что-то вроде тревоги. Или раздражения. Лида уже плохо различала.
- Я больше не могу жить с твоей мамой.
Тишина. Холодильник гудел. За стеной соседи смотрели телевизор.
- Лида, мы это уже обсуждали.
- Нет. Мы это не обсуждали. Ты говорил "потерпи", а я терпела. Это не обсуждение.
Костя отложил телефон. Потёр лицо руками. Он так делал, когда не знал, что сказать.
- Она моя мать. Я не могу её выгнать.
- А я твоя жена. И ты не можешь позволять ей говорить мне, что я бесполезная. У моей больничной койки, Костя. Я лежала после операции, а она шипела на меня, что я заболела не вовремя.
Он молчал.
- Ты вообще понимаешь, как это? - голос Лиды дрогнул, но она не остановилась. - Я чуть не умерла. Перитонит мог быть. А первое, что я услышала, когда очнулась - что я опять всё испортила.
- Мама не имела в виду...
- Она имела в виду ровно то, что сказала. Она всегда имеет в виду ровно то, что говорит. Просто ты не хочешь этого слышать.
Костя встал, подошёл к окну. Спина прямая, руки в карманах. Лида смотрела на него и видела мальчика, который привык слушаться маму. Тридцать пять лет - а он до сих пор не вырос.
- Что ты предлагаешь? - спросил он тихо.
- Либо она живёт отдельно, либо я ухожу.
Он повернулся. Посмотрел на неё. Долго, внимательно, будто видел впервые.
- Ты серьёзно?
- Абсолютно.
Галина Петровна вернулась через час. Сняла пальто, прошла на кухню, включила чайник. Всё как обычно.
Костя вышел к ней. Лида осталась в комнате. Она слышала голоса, но не слова. Потом голоса стали громче.
- Что значит "отдельно"?! Ты хочешь мать на улицу выбросить?!
- Мама, никто тебя не выбрасывает. Мы найдём тебе квартиру рядом.
- Это она тебя настроила! Эта твоя... бухгалтерша!
Лида сжала подушку. Бухгалтерша. Восемь лет, и она до сих пор "эта твоя".
Но потом она услышала то, чего не слышала никогда.
- Мама, хватит. Лида - моя жена. И я не позволю так о ней говорить.
Тишина. Абсолютная. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть.
- Костенька... - голос Галины Петровны стал другим. Тонким, обиженным, детским почти. - Ты же мой сын.
- Да. Я твой сын. Но я ещё и её муж. И мне давно пора было это сказать.
Галина Петровна съехала через месяц. Костя нашёл ей однушку в десяти минутах ходьбы. Платил за аренду сам. Приезжал к матери по средам и воскресеньям.
Первые две недели Галина Петровна не разговаривала с Лидой. Вообще. Звонила только Косте, говорила только с ним. Лида для неё перестала существовать.
Но на третью неделю случилось странное.
Лида возвращалась с работы и увидела Галину Петровну у подъезда. Та стояла с пакетом, из которого торчал укроп.
- Я бульон сварила, - сказала свекровь, не глядя в глаза. - Тебе после операции нужно нормально есть. А Костя говорит, ты питаешься одними бутербродами.
Лида взяла пакет. Он был тёплый.
- Спасибо, Галина Петровна.
Свекровь кивнула, развернулась и пошла к своему дому. Ни "пожалуйста", ни улыбки. Но она пришла. Сама. С бульоном.
Лида стояла у подъезда и держала тёплый пакет. Октябрь пах мокрыми листьями и немного укропом.
Она не обманывалась. Она знала, что завтра Галина Петровна может снова сказать что-то колкое. Что отношения не починятся от одного пакета бульона. Что годы обид не стираются за неделю.
Но впервые за долгое время Лида шла домой и не считала трещины на потолке. Потому что потолок был теперь только её и Кости. А трещины, если присмотреться, можно зашпаклевать.
Но сначала дому предстояло выдержать новый удар. Продолжение следует...
Часть 2: