Ваня
Старый, потрепанный «Форд» Вани с хрустом затормозил у забора дачного участка ровно в семь утра. С пассажирского сиденья, потягиваясь и зевая, вылез Максим — профессиональный адвокат и по совместительству давний клиент Ваниной тату-студии, забивший у него в свободное от судебных заседаний время почти весь левый рукав. Максим был абсолютно лысый, носил окладистую ухоженную бороду, а его строгий пиджак поверх простой черной футболки выглядел слегка помятым после экстренного ночного выезда из Москвы. Но юристом Максим был хватким и жестким, из тех, кто вцепляется в процессуальные нарушения мертвой хваткой.
— Ты уверен, что твой дед реально в здравом уме и твердой памяти? — спросил Максим, доставая из багажника увесистый кожаный портфель. — Нам нужно, чтобы его волеизъявление было безупречным с точки зрения закона. Родственники, судя по твоим рассказам, там зубастые.
— Уверен на все сто, — отрезал Ваня, глуша дребезжащий мотор. — Дед всегда был самым вменяемым в нашей семейке. Просто мы все привыкли считать его ограниченным стариком, потому что он не разделял наши городские амбиции.
Второй машиной, мягко шурша шинами по щебенке, к забору подъехало неприметное белое такси. Из него вышел невысокий мужчина средних лет в строгом костюме с медицинским чемоданчиком — частный врач-психиатр, лицензированный медицинский эксперт, которого Максим за тройной тариф сорвал с постели на рассвете.
— Главное — зафиксировать дееспособность документально до того, как приедет их нотариус, — вполголоса пояснил Максим Ване. — Доктор проведет освидетельствование, выпишет официальное заключение установленного образца с мокрой печатью прямо сейчас. Плюс я включу видеозапись. Если его дети попытаются оспорить дарственную через суд, заявляя, что старик «не соображал, что делает», эта справка и видео разобьют их иск в пух и прах.
Ваня не видел деда долгих пять лет — с того самого кошмарного семейного ужина после смерти отца, когда он прямо заявил родне, что забирает документы из экономического университета и уходит работать учеником в тату-салон. Его мать тогда рыдала в голос, тетка Нина сулила ему жизнь на паперти, дядя Юра брезгливо кривился, а дед Владимир стучал кулаком по столу так, что звенела посуда. Ваня тогда просто развернулся и ушел, не желая тратить жизнь на чужие дурацкие ожидания.
Потом, уже втянувшись в работу, он несколько раз пытался звонить деду. Хотел приехать, помочь починить крышу, просто поговорить по-мужски без этих вечных нотаций. Но дед каждый раз сурово отвечал: «Сам ушел — вот и сиди там, нечего тут у меня тереться». А потом и вовсе перестал брать трубку. Ваня решил, что старик вычеркнул его из сердца навсегда, как и остальные. И перестал навязываться.
И вдруг — этот ночной звонок. Голос старый, надорванный, но по-прежнему командирский: «Приезжай. И возьми юриста». Ваня даже не стал спрашивать «зачем». Он просто ответил: «Буду, дед», — и тут же поднял на ноги Максима.
Дверь дома распахнулась еще до того, как они успели подняться на крыльцо веранды. Дед Владимир стоял на пороге в чистой, аккуратно отглаженной рубашке — видимо, достал из шкафа лучшую, парадную. Лицо оставалось бледным, под глазами залегли тяжелые тени, но взгляд был абсолютно ясным, цепким, сфокусированным.
— Ваня, — негромко сказал дед. — Доехал-таки.
— Доехал, дед, — Ваня сделал шаг вперед, чувствуя, как бешено колотится сердце.
Он каждый день работал с людьми, видел кровь, слезы, дикую боль при сведении или нанесении сложных татуировок, но сейчас его руки мелко дрожали. Он боялся увидеть в глазах старика привычное разочарование или глухую злобу. Но дед лишь молча, крепко по-мужски пожал ему руку и перевел взгляд на его спутников.
— Это адвокат Максим Петрович, — пояснил Ваня. — А это доктор, врач-эксперт. Нужно, чтобы они все оформили правильно, по закону, дед. Чтобы комар носа не подточил.
— Правильно — это хорошо. Заходите в дом. Время мало, ваши городские в девять обещались быть.
Следующий час прошел в напряженной, деловой обстановке. Доктор сел с дедом за кухонный стол, подробно, под видеозапись Максима расспрашивая его о текущей дате, политической обстановке, именах детей, деталях его биографии. Дед отвечал четко, без единой заминки, с легкой иронией подписывая предложенные тесты. Получив на руки официальное медицинское заключение с круглой печатью клиники, подтверждающее абсолютную ментальную адекватность Владимира Петровича, врач вежливо откланялся, и такси увезло его обратно в город.
Максим тут же разложил на клеенке «под красное дерево» чистые бланки договоров.
— Значит так, Владимир Петрович, — деловито заговорил адвокат. — Раз вы твердо решили передать недвижимость Ивану, мы оформляем договор дарения. Но с одним важнейшим условием: в текст договора мы вносим пункт о вашем праве пожизненного безвозмездного проживания в данном жилом помещении. Это значит, что Иван становится собственником прямо сейчас, но никто — ни он, ни его родственники — не имеет юридического права выселить вас, продать дом или как-то ограничить вашу свободу до конца ваших дней.
— Годится, — жестко кивнул дед. — Пиши. Мне чужого не надо, но и свое я под прицелом не отдам. Я хочу умереть здесь, в своих стенах, где моя хозяйка уходила. А после меня — пусть Ванька владеет. Он парень с характером, дом не продаст.
Ваня сидел рядом, молча глядя на узловатые, дрожащие пальцы деда, которые уверенно выводили подпись на страницах договора дарения.
— Дед... — тихо позвал Ваня, когда Максим начал собирать подписанные экземпляры в папку. — Ты ведь понимаешь, что сейчас начнется? Тетя Нина, дядя Юра... они приедут через полчаса. Будет дикий скандал. Они костьми лягут, орать будут, судом грозить. Ты готов к этому прессингу?
Старик медленно повернул к нему голову, и в его выцветших глазах на секунду блеснула та самая яростная искра, которой когда-то боялся весь его цех на машиностроительном заводе.
— Я в своей жизни, Ванька, пережил развал Союза, закрытие завода, бандитов в девяностых и смерть сына с женой. Думаешь, я испугаюсь криков собственных детей, которые приехали сдать меня в богадельню ради лишней сотки земли? Пусть орут. Правда за нами. Главное — ты будь рядом. Не трусь.
— Я не трушу, дед, — твердо ответил Ваня. — Теперь я никуда не уеду.
Нина
Они приехали ровно в девять, минута в минуту, как принято у пунктуальных городских людей. Нина шла впереди, веча за собой Ирину Викторовну — лицензированного нотариуса из районного центра, сухую, подтянутую женщину лет сорока пяти в дорогом деловом костюме и очках в тонкой золотой оправе. За ними, тяжело дыша, семенили Юра и Люба.
— Владимир Петрович точно полностью отдает себе отчет в происходящем? — негромко, на ходу поинтересовалась нотариус, придерживая свой тяжелый кожаный портфель с гербом. — Психических отклонений, тяжелых проявлений деменции не наблюдается? Я обязана лично убедиться в чистоте волеизъявления дарителя, иначе я просто откажусь удостоверять сделку.
— Все в порядке, Ирина Викторовна, — уверенно ответила Нина, хотя внутри у нее вдруг противно заныл какой-то предчувствующий нерв. — Отец полностью адекватен, просто немного упрям в силу преклонного возраста. Но мы вчера обо всем детально поговорили. Он согласен, что дом нужно переписать на Юрия.
Она лукавила. Но Нина была свято уверена, что перед лицом официального нотариуса в строгом костюме старик неизбежно спасует, подпишет заготовленные бумаги и подчинится авторитету дочери.
Дверь веранды оказалась незапертой. Нина решительно толкнула ее, шагнула в полумрак коридора, прошла на кухню и... замерла как вкопанная.
За кухонным столом сидели трое. Ее отец, Владимир Петрович, в чистой парадной рубашке, спокойно пил чай. Рядом с ним сидел Ваня — возмужавший, широкоплечий, в черной футболке, из-под коротких рукавов которой виднелись плотные узоры татуировок, доходящие до самой шеи. А напротив них расположился незнакомый крупный мужчина с бородой, который что-то неторопливо дописывал в синей юридической папке.
— Ваня?.. — голос Нины против ее воли сорвался на глухой, свистящий фальцет.
Ваня медленно поднялся со стула. За эти пять лет он окончательно растерял прежнюю подростковую угловатость и виноватый взгляд. Он смотрел на тетку прямо, спокойно и абсолютно на равных.
— Здравствуй, тетя Нина. Дядя Юра, тетя Люба. Доброе утро.
— Ты... что ты здесь делаешь?! — Юра буквально влетел в кухню из-за спины Нины, его ухоженное лицо мгновенно налилось багровой, нездоровой краской. — Кто это такой? Что тут происходит?! — он яростно ткнул пальцем в сторону бородатого мужчины.
— Адвокат Сазонов Максим Петрович, член столичной коллегии адвокатов, — спокойно представился Максим, поднимаясь и вежливо, но холодно кивая вошедшим. — Я официально представляю законные интересы Ивана Сергеевича и Владимира Петровича.
— Интересы?! Какого черта?! — Нина почувствовала, как у нее перехватило дыхание, а к горлу подкатил холодный ком паники. — Папа, объясни мне, что за балаган ты устроил? Мы же четко договорились! Сегодня приезжает нотариус, мы оформляем договор дарения дома на Юру, а после обеда за тобой приезжает комфортабельная машина из пансионата!
Отец даже не шелохнулся. Он медленно опустил чашку с чаем на прожженную клеенку, аккуратно расправил пальцами усы и посмотрел на своих троих детей тем самым тяжелым, оценивающим взглядом, от которого Юра вчера внутренне поежился.
— Это вы между собой договорились, Нина, — тихо, но удивительно отчетливо произнес старик. — Меня вы спросить забыли. А я вчера всю ночь не спал, думал. И решил, что этот дом достанется тому, кто его действительно заслуживает. Тому, кто видит во мне человека, а не мешающий юридический объект.
— Папа! — Юра сделал агрессивный шаг вперед, его голос задрожал от подступающей истерики. — Да ты в своем уме?! Ты посмотри на него! Этот мелкий щегол пять лет назад плюнул на всю нашу семью, бросил престижный вуз, ушел колоть картинки на телах всяких маргиналов, живет как перекати-поле!..
— Я не перекати-поле, дядя Юра, — ровным, леденящим тоном перебил его Ваня. — У меня своя официально зарегистрированная студия на Таганке, семь штатных сотрудников, я плачу легальные налоги и зарабатываю побольше многих банковских клерков.
— Налоги он платит! — Юра неприятно, высоко взвизгнул. — Да твоя мазня — это не профессия, это извращение чистой воды! Папа, одумайся, он же эту дачу через месяц продаст за долги или пропьет со своими дружками-неформалами!
— Юра! — отец резко прикрикнул, слегка приподнимаясь над столом, и в его хриплом голосе вдруг зазвучала та самая непреклонная, железная власть, которой когда-то подчинялся весь его заводской цех. — Замолчи сейчас же. Я свое слово сказал, и менять его не намерен. Дом переходит Ване. Мы только что, полчаса назад, подписали официальный договор дарения. Иван становится полноправным собственником прямо сейчас, с моим правом пожизненного проживания здесь. Документы готовы для передачи в Росреестр. Так что ваш нотариус приехал зря. За выезд я Ирине Викторовне лично заплачу, чтобы не было обид.
В маленькой кухне повисла звенящая, удушливая тишина. Нина переводила ошалелый взгляд с отца на Ваню, решительно отказываясь верить в происходящее. Перед ней стоял не тот дряхлый, испуганный старик в сползающих штанах, которого они застали вчера. Это был прежний Владимир Петрович — жесткий, автономный мужчина, принявший окончательное решение и готовый стоять за него насмерть.
— Папа, ты просто сошел с ума... — прошептала Нина, чувствуя, как у нее начинают дрожать губы. — Это же Ваня! Он пять лет не вспоминал о твоем существовании! Он не привез тебе ни одной буханки хлеба!
— Он звонил, Нина, — тихо, со скорбной усмешкой ответил отец. — Звонил четыре раза за эти годы. Просил прощения, рвался приехать, забор починить, крышу подлатать. Это я, старый дурак, трубку бросал да не пускал его на порог из-за своей дурацкой гордости. Думал, раз он не пошел по той дорожке, что мы ему нарисовали, значит, он предатель. А под старость понял: Ванька — единственный из всей нашей породы, кто не умеет притворяться ради выгоды. Какой есть — такой и пришел.
— Да мы тоже не притворяемся! — вдруг отчаянно вскрикнула Люба, и в ее голосе прозвучал не гнев, а горькая, детская, незажившая обида. — Папа, мы же искренне о тебе заботимся! Мы нашли лучший пансионат, с врачами, с процедурами, мы хотели как лучше, чтобы ты не умер тут один в грязи!..
— Вы привезли сюда нотариуса, чтобы поскорее забрать у меня этот дом, Люба, — отрезал старик, и его взгляд стал холодным как лед. — Не меня спасти. Дом забрать. Я ведь вчера все слышал, Нина, когда ты у забора по телефону с клиникой своей договаривалась. На громкой связи у тебя телефон орал. «Заберем в тот же день, прямо из-под нотариуса, чтобы старик не успел опомниться и передумать». Это, по-твоему, дочерняя забота? Это любовь?
Нина стремительно побледнела, почувствовав, как земля уходит у нее из-под ног. Она отчетливо вспомнила тот разговор у калитки. Ей казалось тогда, что отец сидит глубоко в доме, что он туговат на ухо и ничего не разберет. А он слышал все. Каждое ее расчетливое, профессиональное слово.
— Папа... — Нина сделала отчаянный шаг вперед, протягивая к нему руки, и в ее голосе впервые зазвучала жалкая, просительная мольба, которую она всегда презирала в своих пациентах. — Ну пойми же ты нас... Мы не хотели сделать тебе больно. Просто... просто так объективно надо! Ты не можешь физически жить один в этом глухом СНТ! Ты упадешь в следующий раз, потеряешь сознание, и никто тебя не найдет вовремя! А там, в пансионате...
— В вашем пансионате я гарантированно умру через месяц от тоски и чужих стен, — абсолютно спокойно, со страшной житейской мудростью ответил отец. — Я медиков за свою жизнь насмотрелся, Нина, меня не обманешь. Да, у меня больное сердце, да, ноги еле ходят. Но я хочу дожить свои дни здесь. На своей веранде. Смотреть на этот сад, где мать ваша ходила. И пусть Ваня будет рядом, или пусть работает в своей Москве — но я буду знать, что умираю в своем родном доме, который останется моему внуку. Потому что Ванька — единственный, кто сорвался из города посреди ночи и приехал просто потому, что дед позвал. Не ради квадратных метров. А потому что позвал.
Ваня сидел, опустив голову. Нина бросила взгляд на племянника и вдруг с ужасом в ее памяти против воли всплыл совсем другой Ваня — трехлетний карапуз с ободранными коленками, который бегал по этому самому дачному двору, спотыкался, падал в песок, а она, молодая и счастливая, подхватывала его на руки и кружила. Вспомнила, как он смешно разрисовал фломастерами новые обои на веранде, и отец хотел его отлупить ремнем, а она, Нина, грудью встала на защиту племянника. Куда все это ушло? Когда они успели превратиться в чужих, расчетливых волков, делящих шкуру еще живого отца?
— Эта сделка незаконна! — Юра внезапно сорвался на крик, тяжело дыша и сжимая кулаки.
Он повернулся к районному нотариусу, которая все это время молча и с глубоким профессиональным неудовольствием наблюдала за семейной драмой:
— Ирина Викторовна, не слушайте их! Мой отец глубоко болен, он находится под психологическим давлением этого татуировщика! Мы оспорим этот договор в любом суде! Мы докажем через экспертизу, что на момент подписания старик был недееспособен и не отдавал отчета в своих действиях!
Максим Сазонов с тихим стуком положил на стол свою ручку, плавно открыл папку и достал оттуда свежий лист бумаги со множеством печатей:
— Попробуйте, Юрий Владимирович. Юридически вы получите гарантированный нокаут в первом же заседании. Вот официальное медицинское заключение независимого лицензированного врача-психиатра, выданное Владимиру Петровичу сегодня в 7:45 утра, ровно за час до нашего с вами разговора. Отец полностью ориентирован в пространстве и времени, признаков когнитивных нарушений не обнаружено. Более того, у меня на телефоне сохранена непрерывная видеозапись процесса освидетельствования и самого момента подписания договора дарения, где ваш отец четко, развернуто и аргументированно излагает свои мотивы. Мы юридически безупречно готовы к любому судебному процессу. А вот готовы ли вы потратить кучу денег на адвокатов и публичный позор?
Нина медленно повернулась к брату. Юра был багрово-красным, его губы мелко тряслись, а пальцы судорожно сжимали брелок от машины. В его глазах она впервые в жизни увидела не привычную спортивную злость, а дикий, первобытный страх. Страх публичного проигрыша. Страх признать перед своими коллегами и друзьями, что он оказался банкротом, что никакой элитной дачи для продажи и свадьбы сына у него не будет. И самое страшное — страх признать самому себе, что они приехали сюда вовсе не ради спасения отца, а ради банального грабежа.
— Юра, — тихо и очень опустошенно позвала Нина.
— Что?! — бешено огрызнулся он, не глядя на нее.
— Пойдем отсюда. Все кончено.
— Куда?! Мы не можем просто так взять и оставить это...
— Пошли, я сказала. — Нина повернулась к столу и в последний раз посмотрела на отца. — Папа... Ты действительно уверен, что делаешь правильный выбор?
Старик посмотрел на нее в упор. Долго, пристально, с какой-то невыразимой отеческой грустью:
— Нина. Ты ведь была замечательной дочерью. Помнишь, как ты маленькой приносила мне свои рисунки из школы, как мы вместе на речку ходили? А потом ты выросла, стала большим начальником, заведующей, и я просто перестал тебя понимать. Твой голос стал холодным. Может, это моя вина. Может, это я в свое время не научил вас искренне любить — а научил только подчиняться и бояться меня. Но я очень устал бояться, дочка. Устал притворяться перед вами, что мне нужна ваша сухая, расчетливая забота. Мне нужен этот дом. И тишина. И Ваня, если он захочет остаться со старым дедом. Уходите.
Нина медленно кивнула, чувствуя, как внутри нее разбилось что-то очень важное. Она молча развернулась и пошла к выходу. Люба, тихо всхлипывая в кружевной платок, поспешила за ней. Юра постоял еще секунду, тяжело и злобно дыша, после чего резко развернулся, бросился вон из кухни и с грохотом захлопнул за собой входную дверь, так что зазвенели стекла на веранде.
Нина выходила последней. На пороге она на секунду обернулась, бросив прощальный взгляд на Ваню, на его неформальные татуировки и на старого отца, крепко державшего внука за руку. Она хотела сказать что-то напоследок — «прости», или «мы еще вернемся», или «будьте вы прокляты». Но не смогла выдавить ни звука. Она просто тихо прикрыла за собой дверь, и этот замок защелкнулся окончательно.
Отец
Они уехали. Тяжелый рокот кроссовера Юры удалился, стих за забором и окончательно растворился где-то за дальним поворотом проселочной дороги. Старик продолжал стоять у кухонного окна, неподвижно всматриваясь в осевшую пыль. Его сухие руки теперь дрожали гораздо сильнее прежнего, в груди неприятно, тяжело заныло, и он отчетливо понимал, что ему нужно немедленно сесть и выпить таблетку. Но он упрямо продолжал стоять на ногах. Потому что отстоял свое право стоять на этой земле.
— Дед, — Ваня тихо подошел со спины и аккуратно тронул его за плечо. — Ты прилег бы, а? Перенервничал ведь... Если хочешь, я могу прямо сейчас собрать вещи и уехать в город, чтобы тебя не стеснять. Оставлю тебя в покое, раз все бумаги подписаны.
— Не вздумай уезжать, — глухо, не поворачивая головы, ответил отец. — Побудь со мной. Хоть немного. Помоги мне тут по хозяйству, дел-то невпроворот. А там... там видно будет.
— А они? Как думаешь, реально в суд подадут?
— Приедут, — старик слабо, горько усмехнулся. — Не завтра, конечно, и не через месяц. Но обязательно приедут. Когда я окончательно помру. Или когда поймут, что судиться с твоим Максимом выйдет себе дороже. Будут снова орать, делить мои старые вещи, поминать меня недобрым словом. Но дом теперь твой по закону. И я пока еще здесь, на своей веранде. И это сейчас самое главное.
Он медленно повернулся к внуку. Ваня стоял перед ним — молодой, сильный, широкоплечий, со странными рисунками на шее, но с абсолютно чистыми, испуганными глазами ребенка. И он вдруг с поразительной ясностью увидел в нем самого себя — только не нынешнего, разваливающегося старика, а сорокалетнего, полного сил мужчину, который когда-то в одиночку таскал эти тяжелые бревна, строил эту веранду и свято верил, что созданная им семья — это навсегда.
Теперь он знал, что жестоко ошибался. Знал, что Ваня на своем жизненном пути тоже совершит немало глупостей, что его татуировки и студии не спасут его от неизбежных разочарований и одиночества, а этот серый деревянный дом не спасет от смерти. Но это была уже не его, стариковская ошибка. Это была нормальная, живая человеческая жизнь.
И тут отец с ужасом поймал себя на мысли, что за все свои восемьдесят лет он так ни разу вслух и не произнес этого простого слова — «люблю». Ни покойной жене, ни успешной Нине, ни спортивному Юрке, ни испуганной Любе. Ни этому парню, стоявшему напротив. Он всегда считал, что мужская любовь должна быть суровой, невидимой, выражаться исключительно в заработанных рублях, построенных стенах и жесткой дисциплине. Но под самый конец жизни понял, что слова иногда имеют значение. Хотя дела — все-таки важнее.
— Пойдем, — тихо сказал старик, увлекая внука обратно к столу. — Чай наш совсем остыл, надо свежего вскипятить. И ты мне наконец подробно расскажешь про свою эту студию на Таганке. Я хочу знать, чем мой внук людей завлекает.
Они снова сели за стол. Ваня начал рассказывать — поначалу робко, подбирая слова, но постепенно увлекся, глаза его загорелись прежним мальчишеским жаром. Он увлеченно говорил о стилях татуировки, об анатомии, об эскизах, которые сам рисует по ночам, о клиентах, которые приезжают к нему со всей страны. Старик внимательно слушал, мерно кивал головой, иногда задавал короткие, точные вопросы. Адвокат Максим Сазонов деликатно посидел в стороне еще минут двадцать, делая какие-то пометки в блокноте, после чего тихо собрал свои папки, вежливо попрощался и уехал на такси обратно в Москву: «Буду готовить документы для регистрации права собственности, Владимир Петрович. На следующей неделе привезу Ивану готовые выписки».
Остывший чай закончился. Майское солнце поднялось высоко в зенит, щедро заливая маленькую кухню теплыми, золотистыми лучами. Ваня, скинув пиджак, вышел во двор и принялся решительно разгребать на веранде старый штабель досок-сороковок.
— Дед! — весело крикнул он через открытое окно. — Доски отличные, сухие, нисколько не прогнили! Я на следующей неделе ребят своих из салона привезу, мы тут быстро фундамент подшаманим и пристройку тебе новую поднимем, как ты хотел! Террасу сделаем огромную, с видом на сосны!
Отец сидел в своем старом глубоком кресле у окна, молча глядя, как его молодой, сильный внук уверенно работает во дворе, и чувствовал, как внутри него впервые за долгие годы разливается удивительный, кристальный покой.
Он незаметно задремал прямо в кресле под мерный стук перекладываемых во дворе досок. И ему приснился удивительно яркий, залитый солнцем сон: его покойная жена жива, молода и прекрасна. Они сидят на этой самой веранде, она вяжет ему теплый свитер, он читает утреннюю газету, а маленькие Юрка и Нина со смехом бегают по траве, гоняясь за бабочками. Любы тогда еще даже на свете не было. Все самое хорошее и чистое в их жизни было еще впереди.
Отец проснулся от легкого прикосновения — Ваня бережно укутал его ноги старым шерстяным пледом. На улице уже окончательно стемнело, в доме вовсю пахло простым, но удивительно аппетитным ужином — внук возился у плиты, неумело, со стуком, но очень старательно гремя сковородками. Старик сидел в темноте, прислушиваясь к звукам своего дома и чувствуя, как его уставшее сердце бьется — неровно, с перебоями, тяжело, но все еще бьется.
— Ваня, — негромко позвал он в темноту.
— Да, дед? — Ваня мгновенно показался в дверях кухни, с полотенцем через плечо и большой ложкой в руке.
— Ты... ты сам-то не жалеешь? Ну, что сорвался ночью, приехал в эту глухомань, с родней в пух и прах разругался?
Ваня помолчал, глядя на деда через полумрак комнаты, и тихо ответил:
— Жалею только об одном, дед. Что не приехал сюда на пять лет раньше. И что ты тогда трубку не брал. А сейчас — нет. Ни капли не жалею. Все правильно сделали.
Дед удовлетворенно кивнул и снова закрыл глаза, глубже погружаясь в мягкое кресло:
— Иди, готовь свой ужин, кормилец. Я еще часок посплю. А завтра... завтра с самого утра начнем твою пристройку разбирать.
Он услышал, как Ваня тихо вернулся на кухню, как полилась вода из крана, как заскрипела старая плита. И старик уснул окончательно — спокойно, безмятежно, в своем собственном доме, среди своих родных стен, под присмотром человека, который приехал сюда не ради наследства, а просто потому, что его позвали.
Этот сон был глубоким и абсолютно безмятежным. А за окном упрямо шуршал теплый майский дождь — мелкий, затяжной и непреклонный, как и все в этом старом доме.