– Ты же понимаешь, что у тебя нет семьи, – сказала мама так, будто объясняла очевидное. – Андрею надо детей растить, квартиру обустраивать. А ты одна, тебе много не надо.
Я стояла в коридоре родительской квартиры и смотрела на неё. За спиной мамы в гостиной что-то негромко говорил телевизор. Пахло борщом. Всё было как всегда, и именно это меня добивало.
– Мама, ты сейчас серьёзно?
– Абсолютно. Квартира Андрею нужнее. Он же мужчина, кормилец. И Света ждёт второго.
Вот тогда что-то во мне сдвинулось. Не взорвалось, нет. Именно сдвинулось — как будто земля под ногами чуть-чуть поехала вбок, и ты ещё стоишь, но уже знаешь, что удержаться будет сложно.
Три года назад мама позвонила мне первой. Не Андрею, не папе — мне. Сказала, что папа плохо себя чувствует, что не тянут они сами, что надо бы помочь с ремонтом в квартире. Я тогда только получила повышение, деньги были, и я не думала долго. Перевела двести тысяч. Без расписок, без договорённостей. Потому что семья.
Через полгода папа поправился, ремонт сделали. А я переехала в студию на окраине — мой съёмный договор закончился, в центре стало не по карману. Мама тогда сказала: «Ну и хорошо, зато тихо, сама себе хозяйка». Я сделала вид, что согласна.
– И ты хочешь, чтобы я взяла кредит, – повторила я медленно. – На ремонт в квартире, которую ты переписала на Андрея.
– Не кредит, а просто займ в банке. Небольшой. Ты же работаешь, тебе дадут.
– Мама. Это называется кредит.
Она посмотрела на меня с лёгким раздражением, как смотрят на человека, который придирается к словам.
– Ну кредит, ну и что? Андрей потом отдаст. Он же не чужой.
– А квартира чья?
Пауза. Мама поправила фартук.
– Квартира его теперь, ты знаешь.
– Знаю. Вот именно поэтому и спрашиваю.
Я прошла на кухню, потому что стоять в коридоре дальше не было сил. Села на табуретку у окна. Во дворе дети гоняли мяч, орали что-то своё, радостное. Я смотрела на них и думала о том, что мама, наверное, сейчас даже не понимает, что сказала. Что для неё это звучит логично: Андрей — мужчина, у него семья, ему надо. А я — ну, я как-нибудь.
Мы с Андреем с детства были разными. Он — любимчик, это все понимали, только вслух не говорили. Андрей хорошо учился, занимался футболом, приводил домой правильных девочек. Я читала не те книги, дружила не с теми людьми, работала в рекламе, что маме казалось несерьёзным. «Ну что это такое — картинки рисовать», — говорила она, хотя я никогда в жизни не рисовала картинки, я руководила отделом.
Андрей позвонил вечером того же дня. Я уже была дома, в своей студии, сидела с чашкой чая и тупо смотрела в стену.
– Нюх, ну ты не обижайся, – сказал он с ходу. Он всегда так начинал разговоры, которые ему были неудобны. – Мама немного не так объяснила, наверное.
– А как надо было объяснить?
– Ну, это временно. Я верну.
– Андрей, ты хочешь, чтобы я взяла кредит на ремонт в квартире, которая оформлена на тебя. Объясни мне, где здесь что-то временное.
Он помолчал.
– Ну, квартира — это да, мама сама решила. Я не просил.
– Ты не отказался.
Снова пауза. Длиннее.
– Аня, ну ты понимаешь, как это звучит?
– Я понимаю очень хорошо. Я просто хочу, чтобы ты тоже понял.
Он не перезвонил ни в тот вечер, ни на следующий день. Зато позвонила мама — спросила, думала ли я насчёт кредита. Я сказала, что думаю. Она восприняла это как знак согласия и стала рассказывать, что Света хочет сделать кухню в светлых тонах, что плитку уже выбрали, что надо ещё поменять окна.
Я слушала и записывала. Не потому что собиралась помогать. Просто хотела понять, насколько далеко зашло.
Окна, плитка, натяжные потолки, новая сантехника. Она перечисляла это спокойно, как список покупок в магазине. Сумма в голове складывалась сама собой — около восьмисот тысяч, если не больше.
– Мама, – перебила я. – А сколько конкретно?
– Ну, Андрей говорит, тысяч шестьсот. Может, чуть больше.
– Шестьсот тысяч.
– Ну да. Ты же можешь взять на три года, там небольшой платёж выйдет.
Я посчитала в уме. Небольшой платёж — это примерно двадцать тысяч в месяц. При моей зарплате — не катастрофа, но и не воздух. Три года отдавать деньги за ремонт в чужой квартире. Юридически — в чужой. Потому что квартира теперь Андрея.
– Хорошо, – сказала я. – Я подумаю.
– Долго не думай, у них уже мастера стоят.
Я убрала телефон и долго сидела молча.
Папа позвонил на следующий день. Это было неожиданно — папа вообще редко звонил сам, он был из тех людей, которые присутствуют в семье, но как бы на заднем плане. Тихий, незлобивый, всегда немного в стороне от маминых решений.
– Аня, ты как?
– Нормально, пап.
– Мама сказала, ты думаешь насчёт кредита.
– Думаю.
Он помолчал. Я слышала, как он дышит — чуть хрипловато, как после болезни, хотя болеть перестал уже давно.
– Ты не обязана, – сказал он вдруг.
Я не сразу поняла, что он имеет в виду.
– Что?
– Я говорю — не обязана. Это ты сама решай. Мама иногда… она так видит. Что старшему надо больше. Это у неё давно.
– Пап, ты знаешь, что она квартиру на Андрея переписала?
– Знаю.
– И ты ничего не сказал?
Долгая пауза.
– Аня, я не лезу в эти дела. Ты знаешь меня.
Знаю. Именно это и было проблемой всю жизнь. Папа не лез. Мама решала. Андрей получал. Я — справлялась.
После того разговора с папой я долго разбирала в голове всё, что помнила о нашем детстве. Как мама покупала Андрею новый велосипед, а мне — «ну, у тебя же есть старый, он ещё нормальный». Как на его выпускной поехала вся семья в ресторан, а на мой — посидели дома, потому что «ну куда ехать, лишние деньги тратить». Как когда я впервые снимала квартиру, мама сказала «правильно, учись самостоятельности», а когда Андрей женился и встал вопрос о жилье — она сразу начала думать, как «помочь».
Я не злилась тогда. Или злилась, но не давала себе в этом признаться. Говорила себе: ну вот такая мама, ну что теперь. Семья есть семья.
Но шестьсот тысяч — это не велосипед.
Свету я знала плохо. Андрей познакомил нас года три назад, на день рождения мамы. Света была симпатичной, молчаливой и умела так смотреть на Андрея, что он сразу становился немного другим — мягче, что ли. Я не имела к ней претензий. Она была нормальной женщиной, которая хотела нормальной жизни. Плохая кухня или хорошая — это её право выбирать.
Но платить за её кухню — это уже моё право не соглашаться.
Я написала Андрею сообщение. Коротко: «Нам надо поговорить. Не по телефону.»
Он ответил через два часа: «Окей, приходи в субботу».
В субботу я приехала к ним. Андрей с семьёй жил пока у Светиных родителей — ждали, когда мама переоформит документы на трёшку. Светины родители оказались в отъезде, и мы сидели втроём на маленькой кухне: я, Андрей и Света с огромным животом. Второй ребёнок должен был появиться через два месяца.
Я смотрела на неё и думала: она, наверное, даже не понимает, что происходит. Она просто хочет переехать в нормальную квартиру, сделать ремонт, встретить ребёнка в человеческих условиях. Это нормально. Это понятно.
Но я-то при чём.
– Андрей, – начала я, – давай без предисловий. Ты хочешь, чтобы я взяла кредит на ремонт в квартире, которая оформлена на тебя. Если я правильно понимаю, ты потом должен его вернуть. Когда?
Он немного напрягся.
– Ну, года через два, думаю. Как встанем на ноги.
– Письменно?
– Аня, ну мы же семья.
– Андрей. Письменно?
Света вдруг сказала:
– Я думала, будет расписка. Я Андрею говорила.
Это было неожиданно. Андрей на неё покосился.
– Ну, расписку можно, – сказал он после паузы. – Не вопрос.
– Хорошо, – сказала я. – И ещё вопрос. Квартира. Я понимаю, что мама так решила. Но мне интересно: ты вообще думал, что у неё есть ещё один ребёнок?
– Аня, ну хватит.
– Нет, серьёзно. Вы с мамой обсуждали это вообще? Или просто решили, что я перебьюсь?
Он встал, подошёл к окну.
– Мама сама предложила. Я не просил.
– Но и не отказался.
– Аня, ну что ты хочешь от меня? Чтобы я отказался от квартиры? Нас двое будет скоро, трое. Куда нам?
– А мне куда? Я что, лишняя?
Он повернулся. В его лице было что-то, чего я раньше не видела — не злость, не раздражение. Что-то похожее на растерянность.
– Ты всегда справлялась, – сказал он. – Ты всегда сама.
– Потому что меня никто не спрашивал, хочу ли я сама.
Света молчала. Она смотрела в стол и молчала, и я была ей за это благодарна. Она не лезла. Может, она понимала больше, чем казалось.
Я уехала без ответа. Не сказала ни да, ни нет. Просто встала, попрощалась и вышла.
Вечером позвонила мама.
– Ну как поговорили?
– Нормально.
– Ты возьмёшь кредит?
– Мама, я хочу сначала поговорить с тобой. Лично. Приеду в среду.
– Да о чём говорить, Аня, там всё понятно.
– Мне — не всё.
В среду я приехала с папкой. В папке лежали распечатанные выписки — с моей карты, за последние три года. Я потратила вечер вторника, чтобы их подготовить. Двести тысяч три года назад — перевод маме «на папино лечение». Ещё сорок тысяч тогда же — «на лекарства», мама просила наличными, я снимала. Потом — двадцать тысяч на день рождения папы, который «надо было отметить по-человечески». Потом всякая мелочь — три тысячи, пять, семь. Мамино пальто зимой — «ну у меня совсем старое». Ремонт у родителей в ванной — «ну ты же помочь можешь, Андрей сейчас не при деньгах».
Итого за три года — около трёхсот восьмидесяти тысяч. Я сама не знала этой цифры, пока не посчитала.
Мама открыла дверь, увидела папку и немного насторожилась.
– Что это?
– Садись, мам. Поговорим.
Мы сели на кухне. Папа, как обычно, ушёл в комнату — сказал, что у него передача. Я положила распечатки на стол.
– Это переводы. За три года. Мне просто интересно: ты помнишь, что я давала деньги?
Мама посмотрела на листки. Взяла один, другой.
– Ну, помогала. И что?
– Почти четыреста тысяч, мама.
– Ну, это же семья. Это не считается.
– А кредит на шестьсот тысяч — считается?
Она положила листки на стол. Выражение лица у неё было такое, какое бывает, когда человек недоволен, но не знает, как это оформить в слова.
– Аня, ты всё время так делаешь — берёшь и переводишь в деньги. Это же родители.
– Мама, я беру и перевожу в деньги, потому что речь идёт о деньгах. Я не говорю про любовь. Я говорю про то, что вы переписали квартиру на Андрея, а теперь просите меня взять кредит на ремонт в этой квартире.
– Но он же вернёт!
– Когда?
– Ну, через время.
– Через сколько времени?
Она замолчала.
– Мама, я не против помогать Андрею. Правда. Но я хочу понять, почему это устроено именно так. Почему квартира — ему, а кредит — мне. Почему не наоборот? Или хотя бы — почему не пополам?
Она долго молчала. Потом сказала — и это было хуже всего, потому что она говорила совершенно спокойно, без злости, как будто объясняла что-то само собой разумеющееся:
– Аня, ну ты же сама. Ты всегда справляешься. А Андрею тяжелее. У него семья.
– А я не семья?
– Ну ты одна.
– Я одна, потому что я одна. Это не значит, что меня нет.
Мама посмотрела на меня. Потом на листки на столе. Потом снова на меня.
– Ты не возьмёшь кредит, – сказала она. Не спросила — констатировала.
– Я не знаю ещё. Но я хотела, чтобы ты понимала, о чём мы разговариваем.
Я собрала листки обратно в папку, встала.
– Мама, я люблю тебя. И Андрея люблю. Но я хочу, чтобы в этот раз всё было честно. По-другому я не умею.
Она не ответила. Я оделась в прихожей, крикнула пап, пока в закрытую дверь. Он что-то ответил — я не расслышала.
На улице было холодно, середина ноября. Я дошла до машины, села, положила руки на руль и несколько минут просто смотрела в лобовое стекло.
Телефон завибрировал. Сообщение от Андрея: «Мама позвонила. Ты зачем её расстроила?»
Я убрала телефон в карман. Завела машину. Поехала домой.
На следующий день я позвонила в банк. Не чтобы брать кредит. Чтобы узнать кое-что другое. Мне нужен был разговор с юристом — тихий, спокойный, без лишних свидетелей. Потому что один вопрос не давал мне покоя с самого начала: когда именно мама переоформила квартиру? И не было ли это связано с теми деньгами, которые я переводила три года назад?
Я не обвиняла. Я просто хотела понять.
Юрист работал в небольшой конторе недалеко от моего офиса. Женщина лет сорока пяти, с усталым, но внимательным лицом. Я рассказала всё — коротко, по делу. Она слушала, не перебивала. Потом попросила показать выписки.
– Значит, переводы систематические, за три года, общая сумма около трёхсот восьмидесяти тысяч, — повторила она.
– Да.
– Назначение платежей в выписке есть?
– Частично. Где-то написано «помощь», где-то просто без назначения.
– Расписок не брали?
– Нет.
Она кивнула. Сделала пометку.
– Квартиру переоформили когда именно?
– Я уточнила. Восемь месяцев назад.
– То есть примерно через два года после того, как вы начали регулярно переводить деньги.
– Именно.
Она подняла взгляд.
– Я не хочу вас пугать. Но я хочу, чтобы вы понимали: если вы возьмёте кредит и не оформите договор займа с чётко прописанными условиями, юридически у вас не будет ничего. Ни в квартире, ни в деньгах. Полный ноль.
Я слышала это и внутренне уже знала. Но одно дело — знать. Другое — слышать от человека, который разбирается.
– Что вы посоветуете?
Она немного подумала.
– Во-первых, не торопитесь. Во-вторых, если вы всё-таки решите помочь — только через нотариально заверенный договор займа с графиком погашения и неустойкой. В-третьих, — она снова посмотрела на меня, — если хотите, я могу запросить выписку по этой квартире. Посмотреть историю.
– Зачем?
– Чтобы убедиться, что там нет обременений. И что переоформление прошло чисто.
Я не сразу поняла, что она имеет в виду. А потом поняла.
И вот тут что-то во мне изменилось. Не внешне — я сидела так же спокойно, говорила так же ровно. Но внутри — щёлкнуло.
Потому что я вдруг вспомнила один разговор. Очень старый, двухлетней давности. Мама тогда как бы вскользь упомянула, что на квартиру «могут быть долги ещё с прежних времён» и что «надо бы разобраться». Я тогда не придала этому значения. Подумала — ну, что-то коммунальное, старая история.
А что, если не коммунальное?
– Запросите, – сказала я юристу.
Она кивнула и записала адрес.
Я вышла на улицу. Позвонила на работу, предупредила, что буду после обеда. Потом написала Андрею: «Нам нужно встретиться. Есть кое-что важное. Только ты, без мамы.»
Он ответил не сразу. Долго не отвечал. Потом написал одно слово: «Когда?»
Я ответила: «Завтра вечером. Я сама выберу место.»
Он согласился.
Я шла к машине и думала: три года я переводила деньги и не спрашивала. Три года я молчала, потому что «семья». Три года я снимала студию на окраине и говорила себе, что всё нормально.
Теперь я спрошу.
И, судя по тому, что начала выяснять юрист, ответы могут оказаться совсем не такими, какие мне пытались дать.
Андрей был уверен, что я снова промолчу — как всегда. Но он не знал, что юрист уже отправила запрос по квартире. И не знал, что я помнила тот разговор двухлетней давности — слово в слово. Продолжение — в следующей части.