— Мам, я приеду одна. Свадьбы не будет.
Валентина Семёновна стояла у плиты с деревянной ложкой в руке. Борщ булькал. Телефон она держала у уха ещё секунд пять после того, как в трубке уже пошли гудки, — всё ждала, что Ирочка перезвонит и скажет: пошутила, мам, всё нормально, Дима везёт торт, едем завтра.
Не перезвонила.
— Кто звонил? — Из комнаты вышел Николай Петрович, на ходу дочитывая газету.
— Ира.
— Ну и как там молодые?
— Никак. — Валентина Семёновна поставила ложку на подставку. Медленно. — Свадьбы не будет.
Николай Петрович опустил газету.
— Чего?
— Того. Приедет одна.
— Это как — одна? — Он посмотрел на жену так, будто та сообщила ему, что борщ сварен из несуществующей свёклы. — А Дима где?
— Откуда я знаю, где твой Дима! — Голос у Валентины Семёновны стал тише, что было хуже крика. — Я же тебе говорила. Говорила! Восемь месяцев они встречались, даже к нам ни разу не приехал. Ни разу! Ты хоть раз видел его живьём?
— Ну, на фотографии...
— На фотографии! — Она резко развернулась к окну. — На фотографии он красивый. Зубы белые. А что за человек — поди разбери.
Николай Петрович сложил газету вчетверо, потом ещё раз. Привычка — когда не знал, что сказать.
— Может, поругались? Помирятся.
— Коля, она сказала «свадьбы не будет». Не «мы поругались». Не «мы возьмём паузу». Свадьбы. Не. Будет.
Он поставил газету на буфет. Подошёл к жене, заглянул через плечо в окно — там ничего интересного не было, просто двор, две скамейки, тополь, которому давно пора было подстричь ветки.
— Когда приедет?
— Завтра. С утренним автобусом.
— Понятно. — Николай Петрович помолчал. — Борщ не пережги.
Валентина Семёновна не ответила. Взяла ложку, помешала, хотя мешать было не нужно. Потом вдруг сказала — не мужу, скорее в тарелки, в буфет, в эти чёртовы белые зубы на фотографии в телефоне:
— Я ведь платье уже подрубила. Крючки пришила.
— Какое платье?
— Своё. Чтоб надеть на свадьбу. — Она опустила ложку на подставку. — Три часа на коленях с иголкой.
Николай Петрович открыл было рот, но промолчал. Умный был мужик — знал, когда говорить не надо.
На следующее утро Валентина Семёновна встала в шесть. Нажарила пирожков — с картошкой и с луком-яйцом, как Ирочка любила с детства. Поставила на стол масло, сыр, варенье из крыжовника. Потом посмотрела на эту красоту, вздохнула и убрала варенье обратно — праздника же нет, чего тут варенье-то выставлять.
Автобус пришёл в восемь сорок.
Ира вошла в калитку с небольшой сумкой и с таким лицом, каким ходят люди, которые уже всё отплакали и теперь просто устали.
— Привет, мам.
— Привет, дочь. — Валентина Семёновна смотрела на неё с крыльца. — Похудела.
— Нормально я.
— Ненормально. Мешки под глазами.
— Мам.
— Иди есть. Пирожки горячие.
Ира поставила сумку в сенях, прошла на кухню, села. Взяла пирожок. Укусила. Николай Петрович с газетой деликатно устроился у окна — делал вид, что читает, хотя газету держал вверх ногами.
Валентина Семёновна поставила чай, села напротив и сказала то, что не следовало говорить первым:
— Ну? Что случилось?
Ира поставила пирожок на край тарелки. Долго смотрела на него.
— Всё, мам. Просто всё.
— Как это — всё? — Валентина Семёновна говорила тихо, но в этой тихости было столько всего, что Николай Петрович наконец-то перевернул газету правильной стороной. — Вы же свадьбу планировали. Зал сняли. Я платье подрубила.
— Мам, при чём тут платье.
— Ни при чём. Я просто говорю.
Ира взяла чашку, подержала в ладонях.
— Он сказал, что я слишком много хочу.
— Чего ты хочешь?
— Ничего особенного. — Она поставила чашку. — Чтобы он иногда отвечал на звонки. Чтобы не пропадал на три дня. Чтобы я знала, где он и с кем.
Николай Петрович очень тихо кашлянул.
— Это называется «слишком много»? — Валентина Семёновна переспросила так, что слова получились острыми.
— У него так называется. — Ира наконец улыбнулась — криво, невесело. — Он говорит, я его контролирую. Что ему нужен воздух.
— Воздух! — Валентина Семёновна посмотрела в окно. — Да у него этого воздуха... Ладно. Давно всё решила?
— Неделю назад.
— А молчала.
— Думала — передумаю.
— И?
Ира взяла второй пирожок.
— Не передумала.
Мать смотрела на дочь долго. На мешки под глазами. На аккуратно собранные волосы. На руки, которые сейчас наконец не дрожали.
— Ну и правильно, — сказала она наконец. — Пирожков ещё возьми.
Николай Петрович перевернул страницу. Громче обычного.
Соседка Зинаида Марковна пришла в половине одиннадцатого — как всегда, без звонка, с банкой солёных огурцов и новостями, которые никто не заказывал.
— Валя, я слышала, Ирочка приехала! — Она уже топала по сеням. — Одна, что ли? А где жених?
Валентина Семёновна успела только закрыть глаза на полсекунды.
— Зин, не сейчас.
— Да я на минутку! — Зинаида Марковна уже стояла в дверях кухни и смотрела на Иру с таким выражением, с каким смотрят на чужие неприятности — с интересом и лёгким удовольствием. — Ирочка, что случилось-то? Мать вчера сама не своя ходила.
— Мама нормально ходила, — сказала Ира.
— Ну как же, я видела в окно — стоит у калитки, смотрит на дорогу...
— Зина. — Валентина Семёновна взяла у неё банку с огурцами. — Спасибо. Я потом зайду.
— Да я же только спросить — свадьба-то будет?
— Нет, — сказала Ира.
Зинаида Марковна помолчала. Потом выдала:
— Ой, ну и правильно. Я всегда говорила — лучше одной, чем с кем попало. Вот у моей племянницы муж такой был, знаешь...
— Зина. — Николай Петрович встал с газетой. — Пойдём, провожу тебя.
— Коль, да я только...
— Пойдём-пойдём. — Он уже держал её за локоть, и они вдвоём исчезли в сенях.
Ира посмотрела на мать.
— Она всему посёлку расскажет.
— Уже рассказала, — спокойно ответила Валентина Семёновна. — Думаешь, она за огурцами пришла?
Ира хмыкнула. Впервые за утро — по-настоящему.
— Мам, а ты... ты сама как?
— Я нормально.
— Ты три часа платье подрубала.
— Ну и подрубала. Распорю — и делу конец. — Валентина Семёновна вытерла стол. — Ты меня не жалей. Я не жених.
— Я не жалею. Я спрашиваю.
Мать остановилась. Тряпку положила на край раковины.
— Злюсь, — сказала она коротко. — Не на тебя. На него. Восемь месяцев. К нам ни разу. Ни разу, Ира. Я так и не поняла — он вообще серьёзно думал или так, поиграть?
Ира долго молчала.
— Я тоже не поняла. — Она обхватила чашку. — Наверное, он и сам не понял.
Валентина Семёновна смотрела в окно. Николай Петрович уже шёл обратно — один, без Зинаиды, и по шагам было ясно, что выпроводил он её коротко и без церемоний.
— Ладно, — сказала мать, не оборачиваясь. — Долго думаешь у нас пробыть?
— Не знаю. Можно?
— Спрашивает ещё.
Николай Петрович вошёл в кухню, глянул на жену и дочь. Молча поставил чайник.
На третий день позвонил Дима.
Ира сидела в огороде — помогала матери с грядками, просто чтобы руки были заняты. Телефон завибрировал в кармане. Она посмотрела на экран и не пошевелилась.
— Кто? — спросила Валентина Семёновна, не поднимая головы от помидорной рассады.
— Дима.
Мать воткнула лопатку в землю.
— Возьмёшь?
— Не знаю.
— Ира. — Валентина Семёновна посмотрела на дочь прямо. — Это твоё дело. Я в сторону.
Телефон продолжал вибрировать. Ира взяла.
— Да.
— Ир, привет. — Голос у него был такой, будто он позвонил просто так, по-соседски. — Ты как?
— Нормально.
— Ты у родителей?
— Да.
Пауза. Он явно ждал, что она заговорит сама. Она не стала.
— Слушай, — наконец сказал он, — мне кажется, мы погорячились. Оба.
— Я не горячилась.
— Ну... ты же уехала.
— Дима. — Ира встала, отошла от матери на несколько шагов, к старой яблоне. — Ты пропал на три дня. Не взял ни одного звонка. Я не знала, живой ты или нет.
— Я же объяснял — мне нужно было побыть одному.
— Побыть одному — это одно. А телефон выключить и исчезнуть — это другое.
— Ты преувеличиваешь.
Вот тут Ира замолчала. Долго. Яблоня была старая, кора потрескавшаяся, и она вдруг уставилась на эту кору так, будто там было написано что-то важное.
— Дима, ты мне это уже говорил. Про преувеличение. Раз десять.
— Потому что ты действительно...
— Раз десять, — повторила она. — Когда я злилась, что ты не предупреждаешь. Когда плакала — ты говорил, что я накручиваю. Когда просила приехать познакомиться с родителями — ты говорил, что я тороплю. — Она чуть помолчала. — Я устала объяснять тебе, что я нормальная.
— Ира, я не говорил, что ты ненормальная.
— Ты говорил, что я слишком много хочу. — Голос у неё был ровный, и это было страшнее, чем если б она кричала. — Я хотела, чтоб ты брал трубку. Это слишком много?
— Ну нельзя же быть всегда на связи!
— Три дня, Дима.
Он замолчал.
Валентина Семёновна у грядки не двигалась. Делала вид, что изучает рассаду, хотя помидоры тут явно ни при чём.
— Слушай, — сказал Дима другим тоном — примирительным, чуть мягче. — Приедь. Поговорим нормально. Я... я скучаю.
Ира посмотрела на яблоню. На трещины в коре.
— Ты скучаешь три дня или ты скучаешь сейчас, потому что я взяла и уехала?
Тишина.
— Это разные вещи, — добавила она.
— Ир, ну зачем ты так.
— Дима. — Она закрыла глаза на секунду. — Я не приеду. Не потому что злюсь. Просто я уже объяснила тебе один раз, и ты сказал, что я преувеличиваю. Второй раз объяснять не буду.
— Погоди, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— То есть вот так — и всё? Восемь месяцев — и всё?
— Ты восемь месяцев ни разу не приехал к моим родителям.
Пауза была такая долгая, что Ира уже думала — он отключился.
— Я не знал, что это так важно, — сказал он наконец.
— Я говорила.
— Ну, говорила... я думал, ты так просто.
Ира опустила телефон. Посмотрела на мать — та сидела на корточках у грядки и терпеливо ждала.
— Мам, — сказала Ира.
— Ась?
— Помидоры-то живые?
— Живые. Крепкие. — Валентина Семёновна наконец выпрямилась. — Этим летом уродятся.
Ира поднесла телефон обратно к уху.
— Дима, я пошла. Удачи тебе.
— Подожди! Ира, подожди. Я могу приехать. Прямо сейчас могу.
Она посмотрела на яблоню. На старый дом. На мать, которая вытирала руки о передник и смотрела на неё — без жалости, без давления, просто смотрела.
— Не надо, — сказала Ира. — Поздно.
Она убрала телефон в карман. Подошла к матери. Взяла лопатку.
— Куда садить?
— Вон туда. — Валентина Семёновна показала на дальний край грядки. — Там место есть.
Вечером отец достал из погреба банку малинового варенья. Без объяснений. Просто поставил на стол рядом с чайником и ушёл смотреть телевизор.
Валентина Семёновна сделала вид, что не заметила. Ира сделала вид, что не заметила, что мать заметила.
Они пили чай молча. За окном уже темнело, тополь во дворе стоял тихо, и где-то далеко за огородами лаяла соседская собака — лениво, без злости, просто так.
— Мам, — сказала Ира. — А платье то куда дела?
— Висит.
— Не распорола?
— Руки не дошли. — Валентина Семёновна помешала варенье в чашке. — Да и зачем. Хорошее платье. Надену на другую свадьбу.
— На чью?
— На твою. — Мать сказала это спокойно, без нажима, будто речь шла о чём-то совершенно очевидном. — Когда время придёт.
Ира посмотрела на неё.
— Ты не злишься?
— На кого?
— На меня. Что так вышло. Что зря готовились.
Валентина Семёновна отставила чашку.
— Ира. Я злюсь на него. Что восемь месяцев водил тебя за нос. Что к нам ни разу. Что ты три дня не знала, куда он делся. — Она посмотрела на дочь прямо. — А на тебя — нет. Ты правильно сделала. Лучше сейчас, чем через пять лет с двумя детьми и ипотекой.
Ира помолчала.
— Пять лет — это долго.
— Не долго. Оглянуться не успеешь.
За стеной приглушённо бубнил телевизор. Николай Петрович смотрел свои новости — всегда одно и то же, всегда серьёзно, всегда с кружкой.
— Мам, — сказала Ира, — я, наверное, недели две побуду. Можно?
— Я же сказала — спрашивает ещё. — Валентина Семёновна встала, убрала со стола чашки. — Завтра с утра в огород. Помидоры сами себя не посадят.
— Приду.
— И варенье доешь. Отец для тебя тащил.
Ира улыбнулась. Взяла ложку.
— Мам.
— Что?
— Спасибо.
Валентина Семёновна уже стояла у раковины. Не обернулась. Только плечи чуть опустились — не от усталости, от чего-то другого.
— Иди спать, — сказала она. — Завтра рано вставать.
Ира доела варенье. Поставила банку на середину стола — чтоб отцу видно было.
Платье в шкафу никуда не делось. Крючки держали крепко.