Сколько ты в этом году переводил Маше

Я открыла Славин комод в семь утра.

В субботу я обычно сплю до восьми, но в эту субботу я проснулась в шесть, лежала, смотрела в потолок и думала. И в седьмом часу встала, надела халат и пошла в комнату.

Жёлтый конверт от Сони стоял на кухонной клеёнке там, где она его оставила. Под фотографией внутри лежали бумажки, и я их вчера так и не достала.

Я не пошла на кухню сначала. Я пошла к Славиному комоду.

У Славы был свой комод, высокий, с маленькими ящиками сверху и большим внизу. После похорон я его не трогала, и перенесла оттуда только одну вещь: его очки в кожаном футляре. Очки лежали теперь у меня на тумбочке, рядом с настольной лампой, и я смотрела на них каждый вечер, прежде чем выключить свет.

Сейчас я открыла верхний ящик.

Носки. Сложенные парами по цветам. Тёмно-синие, серые, чёрные, коричневые. Слава любил, чтобы было по цветам.

Я закрыла и открыла второй.

Платки носовые. Расчёски. Какая-то старая флешка. Я не знала, что она там лежит.

Третий ящик.

Записные книжки. Слава вёл их с восьмидесятых годов: маленькие, в кожаных обложках, по году одна. Я знала, что они там лежат, но никогда не открывала. Это было его, и я не лезла.

Я взяла одну, ту, что сверху. На обложке от руки чернилами: «1996».

И тогда я поняла, что я ищу.

Жёлтый Славин

Книжки я отложила в сторону. Я не хотела их читать без подготовки. Я знала: если я сяду читать чужие записи, я буду читать их три дня, а мне нужно было сделать одно простое действие сегодня.

Я открыла нижний большой ящик.

Там лежали Славины свитера. Шерстяные, толстые, давно не надёванные. Между свитерами что-то желтело.

Я сунула руку.

Жёлтый конверт. А4. Точно такой же, как у Сони.

У меня в груди стало холодно. Я даже села на пол прямо как была, в халате, рядом с открытым ящиком.

Конверт был запечатан. На лицевой стороне Славиным почерком, синей шариковой: «Гале. Если со мной что-то случится.»

Я держала его в руках минуты три, может, четыре, и прислушивалась к себе: страшно мне или не страшно. Получалось, что страшно одинаково.

Потом я аккуратно вскрыла.

Внутри был листок А5, сложенный пополам, и стопка квитанций. Жёлтенькие почтовые формы Почты России, все аккуратно подшиты канцелярской скрепкой. Я не стала их сразу пересчитывать, я сначала открыла листок.

Слава писал чернильной ручкой, той самой, которой подписывал поздравительные открытки маме.

«Гала. Если ты это читаешь, значит, меня нет. Прости. Я хотел рассказать тебе сам, но не успел или не решился, я и сам уже не знаю. У меня была подруга до тебя. Юлия. У нас была дочь. Соня. Я не делал на неё фамилии и я не делал отцовства. Юлия так захотела, и я с ней согласился, мы тогда были молодые и глупые. Но я платил ей всё это время. Не для них, для себя. Чтобы не было совсем подло. Деньги я брал из своих, не из наших, не из твоих, никогда. Я каждый месяц откладывал их с зарплаты до перевода. Не тяжело было. Я хотел, чтобы у девочки была школа и потом институт, и чтобы Юлия не сорвалась куда-нибудь в плохую сторону. Юлия и сорвалась бы, я её знал. Если ты эти бумаги увидела, значит, кто-то пришёл. Соня, наверное. Я её никогда не видел вживую, только в фотографиях. Я очень тебя любил, Гала. Это правда. И вот это тоже правда. Прости меня. Слава.»

Я держала листок и не плакала. Я даже не могла плакать. У меня внутри было ровно и сухо, как бывает в первые сутки, когда тебе сказали, что человека, которого ты знал лучше всех на свете, больше нет, и ты ещё не понимаешь, что это не сон, и ходишь по квартире, и переставляешь чашки с места на место, и ловишь себя на том, что забыла, зачем встала.

Я перебрала квитанции. Все по адресу одной и той же улицы в одном и том же областном центре. Получатель: Хорошева Юлия Викторовна. Год девяносто шестой, пятьдесят рублей. Год девяносто восьмой, сто. Год двухтысячный, двести. Дальше всё росло. К две тысячи десятому три тысячи, к две тысячи двадцатому восемь, с двадцать первого десять тысяч ровно, каждый месяц.

Я взяла листок и стопку, перешла на кухню и села к столу. На клеёнке уже лежал Сонин жёлтый конверт. Теперь рядом я положила Славин.

Два жёлтых конверта. Один с её стороны, один с его.

Я раздвинула их по краям клеёнки и положила между ними фотографию маленькой Сонечки в санках. Так получилось, что она оказалась посередине.

Я смотрела на это минут десять.

И только потом я начала плакать.

Витя у двери

В дверь позвонили в час дня.

Я не спешила. Я уже знала, кто. Виктор обычно приходит по субботам около часу, привозит мне продукты из «Пятёрочки» и заодно остаётся обедать. У него своя жизнь, своя семья, жена Маша и пятилетняя Полина. И он мой сын.

Я открыла. Витя стоял с пакетом. В пакете торчал хлеб, кефир, зелёный лук.

— Привет, мам.

— Привет.

Он зашёл, снял ботинки и пошёл сразу на кухню, как всегда. Я смотрела ему в спину. У него Славин затылок и Славина походка. Я никогда раньше не думала, что и Соня, наверное, ходит так же.

Витя поставил пакет на стул, повернулся к столу и замер.

Жёлтые конверты. Фотография. Листок Славиным почерком.

— Что это.

Не спросил. Сказал.

— Сядь.

Я налила нам чай. Я опять достала чашки попроще, без рисунка. Парадные я так и не доставала.

Я придвинула к нему сначала Сонин конверт, открыла его, достала её фотографию и положила ему на ладонь.

— Это Соня. Дочь твоего отца. Тридцать лет. Пришла вчера. Принесла письма твоего отца её матери. Тридцать лет переводов.

Витя смотрел на фото. Лицо у него менялось медленно. Сначала недоумение. Потом узнавание глаз. Потом злость.

— Мам, ты что, головой повредилась? Это аферистка. Тело отца ещё не остыло, а ты её на кухню?

— Не повредилась.

Я придвинула ему второй конверт. Славин.

— Это его. Сам подшил, сам подписал. Я нашла сегодня в его комоде. Я Сониных бумаг не открывала ещё, и Соня моих не видела. Это два разных конверта. Один с её стороны, один с его. Совпадают.

Витя взял Славин листок и прочитал. Долго. Я видела, как у него двигались желваки. Когда он дочитал, он положил листок на стол, очень аккуратно.

— Это бред.

Он сказал это глухо, в стол.

— Это просто бред. Я не верю, что папа так мог. Никогда.

— А я верю.

— Почему ты ей вообще открыла, мам.

— Потому что у неё его глаза, Витя. Я уже сказала.

— Она специально похожа. Их там учат, аферисток.

— Она не специально похожа. Ты её фотографию ребёнка видишь. Ей тогда было два года.

— Фотографии подделывают.

— Подпись Славы ты тоже считаешь подделкой?

Я сказала это спокойно, и сама немного удивилась, что у меня получилось так спокойно.

— Мам, ну подожди. Ну хорошо, допустим. Какая-то связь до тебя. Бывает. Это не значит, что у неё какие-то права на нас.

— Какие у нас «у нас», Витя.

— Ну, на квартиру. На дачу. На мамины вещи.

Он осёкся.

— На твои вещи.

— На квартиру у неё прав нет. Квартира моя.

— Вот именно. И я тебе одного хочу: чтобы ты её больше не пускала на порог. Подавай в полицию, найдут лохотрон. Сейчас таких знаешь сколько? Знают, что вдова, муж умер, тут же приходят с фотографиями.

— У неё его глаза.

— У нас у всех его глаза, мам.

И вот тут я к нему повернулась полностью, всем телом. Я положила локоть на стол и спросила тихо.

— Витя. Сколько ты в этом году переводил Маше с Полиной?

Он замолчал.

— Маше?

Он повторил.

— Это моя жена. Это мои переводы. Это разные вещи.

— Нет. Я не про Машу твою. Я про твою сестру жены. Машу. И её Полину. Племянницу твою. Ты Полине каждый месяц десять тысяч с зарплаты переводишь. Я знаю, потому что ты сам как-то проговорился в декабре, что «опять с пенсии своего папы по тысяче добавляешь Полинке». Сколько за год? Сто двадцать получается. Это нормально?

Витя смотрел в стол.

— Это другое.

Сказал он наконец.

— Чем другое.

— Это родня.

— А Соня тебе кто.

Я сказала это тихо. И ему стало нечего ответить.

Он встал. Резко. Стул скрипнул.

— Я приду завтра. С юристом.

Голос у него стал жёсткий.

— Без юриста ты тут глупостей наделаешь. Я тебе как сын говорю. Поняла?

— Поняла.

— И никого больше на порог не пускай. Слышишь? Никого. Это бабский лохотрон.

Он надел ботинки. Не стал поднимать пакет с продуктами. Хлопнул дверью.

Я осталась за столом. Чай я ему так и не налила. Только себе.

Она вернулась

Прошло, может быть, минут сорок.

Я успела перемыть чашки, успела убрать оба конверта в верхний ящик, под полотенца. Фотографию Сонечки я оставила на клеёнке. Я не могла её спрятать.

В дверь позвонили.

Я подумала, что это Витя вернулся. Он иногда возвращается после ссоры, потому что забыл что-то, и тогда я обычно делаю вид, что мы и не ссорились, и наливаю ему чай, и говорю про погоду, и мы оба прячемся в это «как будто ничего не было», и расходимся почти спокойные, как ни в чём не бывало.

Я открыла.

На пороге стояла Соня. В руках у неё была картонная коробка из-под обуви. Не моей обуви, своей.

— Я больше не приду.

Она сказала это сразу, без приветствия.

— Я просто хотела отдать вам эти переводы. Они ваши. И ещё. Я подумала. Если вы захотите, я могу написать отказ ото всего, что мне по закону положено. От всей доли. Я не для этого пришла.

Она протянула мне коробку.

Я не взяла.

Я просто стояла и смотрела на неё. У неё был тот же синий шарф, тот же светло-русый цвет волос, и ботинки те же, серые, влажные снова, потому что на лестнице опять топили снег.

— Зайдите.

Это всё, что я сказала.

Соня посмотрела мне в лицо.

И зашла.

──────────────────────

Продолжение следует. Финал истории Галины Петровны и Сони выйдет 24 июня в 19:00. В нём Виктор вернётся с юристом-другом, а Галина выйдет к нему с одной фразой и закроет дверь. Чтобы финал увидеть в момент выхода, подпишитесь на канал, и Дзен сам поднимет третью часть в вашу ленту.

← Предыдущая часть · Финал →

Откроется в день выхода.