Куски смятых купюр шуршали под пальцами. Лена пересчитывала вторично — пять тысяч, две тысячи, ещё пятьсот. Раздевалка отделения пахла хлоркой и чьим-то остывшим супом из контейнера. Шкафчик под номером 17 закрылся с металлическим щелчком, который в пустом помещении прозвучал почти как выстрел.
Она сунула пачку во внутренний карман пальто, проверила, на месте ли пакет с продуктами — гречка, пачка пельменей, два йогурта, батон. Месяц растянуть. На электричество отложить отдельно, иначе в декабре снова отключат. Долг за квартиру с октября не уменьшался — наоборот, рос. Управляющая компания уже два раза присылала уведомления.
— Иванова, ты долго там? — крикнули из коридора. — Я закрываю!
— Иду.
Она спустилась по широкой лестнице с облупившимися перилами. На втором пролёте остановилась поправить шарф. Краска на стенах вздулась пузырями от сырости, под потолком гудела одна лампа из трёх. На подоконнике лежал чей-то забытый журнал учёта посетителей — раскрытый, с загнутым углом.
На улице моросило. Лена застегнула пальто на все пуговицы и пошла к воротам — там, у кирпичной арки с покосившейся табличкой «Городская больница № 4», обычно курили санитары. Сейчас никого не было. Только у самой стены, прямо на мокром картоне от какой-то коробки, сидела молодая женщина. Тонкое пальтишко не по сезону, кроссовки промокли насквозь. К груди она прижимала свёрток. Из свёртка торчал краешек жёлтой шапочки.
Лена остановилась.
Женщина подняла голову. Лицо молодое — двадцать четыре, может, двадцать пять. Губы запеклись, под глазом старый, желтеющий след. Она не просила. Не протягивала руку. Просто смотрела мимо, в сторону трамвайных путей, как будто ждала, что трамвай придёт и решит всё сам.
Свёрток шевельнулся, и оттуда раздался слабый, надсаженный писк — звук был такой, что Лена поняла: ребёнок плакал давно и охрип.
— Сколько ему?
Женщина вздрогнула, посмотрела на неё.
— Три недели.
— Сегодня ели?
Та молчала.
Лена опустилась на корточки. Расстегнула пальто, достала свёрток купюр. Не пересчитывая, протянула.
— Возьмите.
— Я не…
— Возьмите. И пакет. Там пельмени, гречка. Йогурт ему не давайте, он маленький ещё, сами съешьте. Молоко у вас есть?
Женщина кивнула, не глядя на деньги.
— Меня Машей зовут, — сказала она тихо.
— Лена. Идите в социальную службу на Кирова, дом 8. Сегодня до 18:00 работают. Скажите, что направила медсестра из четвёртой больницы. Спросите Нину Ивановну, она нормальная. Не отвернётся.
— Я не могу к социальным.
— Можете. Никто документы спрашивать не будет, если скажете, что от меня. — Лена помолчала. — Возьмите же.
Маша взяла. Пальцы у неё были ледяные. Лена встала, отряхнула колени и пошла к остановке, не оборачиваясь. На остановке вспомнила, что денег на трамвай больше нет. Пошла пешком — до дома сорок минут ходу.
Из окна второго этажа, из коридора рядом с сестринским постом, на эту сцену смотрела женщина в белом халате. Полная, с тугим узлом крашеных волос на затылке. Валентина Петровна стояла, скрестив руки на груди, и едва заметно качала головой. Потом отвернулась от окна и пошла в ординаторскую — медленно, обдумывая. У двери она остановилась и достала из кармана халата мобильный. Набрала короткое сообщение, отправила. Прочитала ответ. Усмехнулась.
— А наша-то Тереза Калькуттская явилась.
Голос Валентины перекрыл утренний шум в ординаторской. Шесть человек за столом одновременно подняли головы. Лена остановилась на пороге, держа в руке журнал учёта.
— Простите?
— Я говорю, святая наша пришла. — Валентина отхлебнула чай, не глядя на Лену. — Девочки, вы слышали? Иванова вчера у ворот всю зарплату какой-то бомжихе отвалила. С младенцем якобы. Прямо вот всю — до копеечки.
В ординаторской повисла тишина. Молоденькая Света, постовая, опустила глаза в свой стакан. Ирина Николаевна, операционная, поджала губы.
— Это моё дело, — сказала Лена.
— Конечно, твоё. — Валентина повернулась наконец. — Только знаешь, что меня смущает? Мы тут все восемь лет, десять, двенадцать пашем. У Светки ребёнок без отца, у Ирины мать лежачая. И никто из нас не строит из себя мать Терезу. А ты — без году неделя на отделении — и сразу в герои. Перед кем спектакль-то? Перед Сергеем Андреевичем?
Кто-то из санитарок хмыкнул.
— Никакого спектакля.
— Ну да, ну да. — Валентина усмехнулась. — Просто так. От большого ума. Ты хоть знаешь, что эти бомжихи делают? Берут чужих младенцев напрокат и сидят с ними по подъездам. Профессионалки. А ты им — последнее. Завтра она на твои деньги дозу купит, а ребёнка где-нибудь в подворотне бросит.
— Валентина Петровна, я опаздываю на обход.
— Иди, иди, святая. Только запомни: у нас тут больница, а не богадельня. И выскочек никто не любит.
Лена вышла. В коридоре столкнулась с Сергеем Андреевичем — главврач шёл с папкой бумаг, в очках, сбившихся на кончик носа. Он притормозил.
— Иванова. У вас всё в порядке?
— Да, Сергей Андреевич.
Он посмотрел на неё внимательно — секунду, не больше. Потом кивнул и пошёл дальше. У поворота обернулся, посмотрел вслед. Лена этого не видела — она уже шла в палату.
К обеду бойкот оформился окончательно. Со Светой Лена столкнулась у раковины — та молча отвернулась. В столовой за её столиком никто не сел. Ирина Николаевна, проходя мимо поста, нарочито громко сказала кому-то: «А я людям, которые своё кровное на дрянь раздают, доверять не могу. Хоть в работе, хоть в жизни». Санитарка тётя Зина, обычно болтливая, прошла мимо Лены с пустым ведром, поджав губы. Только пожилой пациент из седьмой палаты, дед Михалыч, когда она пришла менять капельницу, тихо спросил:
— Доча, ты чего такая? Случилось чего?
— Нет, Михалыч. Всё нормально.
— Брешешь. Ну да ладно. Ты главное знай — я с тобой.
Она кивнула и вышла, чтобы он не увидел её лица.
Лена ела молча. Перловку с котлетой. Котлета была чужая — отдали в столовой бесплатно, потому что денег у неё больше не было совсем. Утром она съела последний кусок батона, который не успела вчера отдать Маше.
Она не плакала. В детдоме её отучили плакать на людях лет в семь.
Вечером, возвращаясь домой пешком, она зашла в круглосуточный магазин у дома. Постояла у прилавка с хлебом. Хлеб стоил пятьдесят два рубля. У неё в кошельке было сорок. Положила хлеб обратно, купила пакетик чая россыпью за тридцать рублей. До зарплаты оставалось семнадцать дней.
На третий день Валентина пришла раньше всех. Раздевалка была пуста, в окно сочился серый свет. Старшая медсестра подошла к 17-му шкафчику. Замок дешёвый — таких на отделении половина, ключи у всех почти одинаковые. Свой ключ от 12-го шкафчика она прокрутила в чужом замке — щёлкнуло.
Из внутреннего кармана халата она достала четыре ампулы. Промедол. Дорогие, по учёту, дефицит. Накануне она списала их в журнале как «бой при транспортировке» — стандартная схема, отработанная за восемь лет. Обычно ампулы уходили её человеку из частной клиники на Заречной. В этот раз — нет.
Она положила ампулы в карман Лениного запасного халата. Аккуратно. Закрыла шкафчик. Постояла секунду, поправила волосы перед мутным зеркалом и вышла. В коридоре столкнулась с уборщицей — отступила в сторону, пропустила. Уборщица посмотрела ей вслед, но ничего не сказала.
В одиннадцать Валентина пошла к заведующей отделением.
— Антонина Сергеевна, у меня подозрение. Ампулы пропадают. Я в журнале сверила — четырёх не хватает. И знаете, на кого думаю? Не хочу говорить, но... сами понимаете. У нас новенькая. Месяц назад зарплату всю в трубу спустила какой-то бомжихе. Откуда тогда люди деньги на жизнь берут, если последнее раздают? Я не утверждаю, конечно. Но проверить надо.
Заведующая посмотрела на неё долго.
— Валентина Петровна, вы понимаете, что говорите?
— Я говорю — проверить. Имеете право. Если я ошибаюсь — извинюсь публично.
К двенадцати в раздевалку пришли заведующая, главврач Сергей Андреевич и Валентина. Лену вызвали с поста.
— Иванова, откройте шкафчик.
— Зачем?
— Откройте, пожалуйста, — сказал Сергей Андреевич ровно.
Она открыла. Валентина шагнула вперёд, но Сергей Андреевич мягко отстранил её рукой.
— Я сам.
Он сунул руку в карман запасного халата. Достал четыре ампулы. Положил их на ладонь и посмотрел на Лену.
Лена молчала. Губы у неё пересохли. Она смотрела не на ампулы, а на Сергея Андреевича — прямо, не отводя глаз.
— Вот, — сказала Валентина. — Я же говорила. Нищебродка она и есть нищебродка. Зарплату раздаёт, а из больницы тащит. Антонина Сергеевна, надо полицию. Немедленно.
— Не надо полицию, — сказал Сергей Андреевич.
— Как не надо?!
— Не надо. — Он повернулся к заведующей. — Антонина Сергеевна, ампулы числятся за кем по последнему получению?
Та поджала губы.
— По журналу — за Кузьминой. Валентиной Петровной.
— Вот и разберёмся сначала по журналу. До разбирательства Иванова отстраняется от работы с препаратами, но остаётся на отделении. Полицию вызывать рано.
— Сергей Андреевич! — Валентина побагровела. — Вы её покрываете! Это уже на статью тянет!
Он посмотрел на неё через очки.
— Валентина Петровна, я делаю свою работу. А вы свою сейчас делаете плохо. Идите.
Валентина вышла, хлопнув дверью так, что в шкафчиках задребезжало. Заведующая, поколебавшись, тоже вышла. Сергей Андреевич остался.
— Это не я, — сказала Лена.
— Я знаю.
— Откуда?
Он посмотрел на ампулы у себя в ладони.
— Они холодные. Из холодильника. Если бы их положили вчера или позавчера, они бы согрелись за сутки в кармане. Их сюда положили утром. Сегодня. Перед тем, как меня позвали. Я двадцать лет в медицине — такие вещи замечаешь.
Он ссыпал ампулы в свой карман.
— Иванова. Идите работать. И, пожалуйста, не уходите никуда после смены. Я с вами поговорю.
Лена кивнула. Когда дверь за ним закрылась, она наконец оперлась о шкафчик. Стояла так минуту, может, две. Потом застегнула халат и пошла в коридор.
В тот вечер Сергей Андреевич с ней так и не поговорил — его вызвали на срочную операцию. Но утром на её посту лежал свёрток. Без записки. Внутри — батон, кефир, четыре яблока и плитка шоколада. Лена постояла над ним, потом убрала в сумку и пошла на обход.
Прошла неделя. Травля не прекращалась — стала только глуше, методичнее. Лене не передавали бумаги, «забывали» включать в график, в столовой ставили её тарелку отдельно. Валентина при ней не говорила ничего — но за её спиной шёпот стоял постоянный. Кто-то из санитарок переклеил её фото на доске сотрудников — с центрального места задвинул в угол, под лестницу. Лена сделала вид, что не заметила.
В среду, в начале второго, Лена шла по коридору хирургии с лотком стерильных перевязочных. Двери в торце отделения распахнулись.
Лена увидела её не сразу. Сначала — двух мужчин. Оба высокие, в одинаковых тёмных костюмах, оба с короткой стрижкой. У одного — наушник в ухе. Они вошли первыми, оглядели коридор и встали по бокам от двери.
Потом вошла женщина.
Кашемировое пальто цвета верблюжьей шерсти. Каштановые волосы убраны назад. Лицо чистое, без следов. На руках — спящий ребёнок в дорогом конверте.
Лена остановилась посреди коридора. Лоток с инструментами она держала перед собой, как щит.
Женщина шла к ней — медленно, спокойно. Подошла. Посмотрела.
— Здравствуйте, Лена.
Голос был тот же.
Лена дошла до стула у стены и села. Лоток поставила на колени. Губы у неё были совершенно сухие.
— Маша, — сказала она.
— Мария Викторовна, — поправил один из мужчин в костюмах, но Маша покачала головой.
— Маша. Для неё — Маша.
Из ординаторской и с поста уже выходили люди. Света, Ирина Николаевна, ещё две санитарки. Валентина появилась последней — вышла из 12-го кабинета и остановилась как вкопанная.
Она смотрела не на Машу. Она смотрела на одного из мужчин в костюмах — того, что был постарше, с сединой на висках.
Тот тоже её увидел. Лицо у него не изменилось. Только желваки прошли по скулам — раз, другой.
— Валя, — сказал он негромко.
Маша обернулась.
— Вы знакомы, Виктор Палыч?
— Это моя сестра, — сказал мужчина. — Старшая.
Маша медленно перевела взгляд на Валентину. Потом — обратно на Виктора Палыча. В коридоре стало очень тихо. Где-то на этаже хлопнула дверь — звук разнёсся по всему отделению.
— Где можно поговорить? — спросила Маша, обращаясь уже к Сергею Андреевичу, который вышел из своего кабинета на шум.
— Прошу в мой кабинет.
— Нет. — Маша огляделась. — Здесь. При всех. Пусть слышат. Сергей Андреевич, я могу попросить вас собрать сотрудников отделения? Всех, кто свободен.
Через десять минут в широком коридоре у поста стояло человек двадцать. Кто в халате, кто в маске на шее. Никто не разговаривал. Маша передала ребёнка одному из охранников — тот принял конверт неожиданно умело, как принимают своё.
Виктор Палыч вышел вперёд. В руках у него была тонкая кожаная папка.
— Меня зовут Виктор Павлович. Я бывший следователь. Двадцать восемь лет в органах, последние шесть — в отставке. Сейчас работаю в службе безопасности семьи Марии Викторовны. Меня наняли две недели назад — искать её. — Он раскрыл папку, но не заглянул в неё. — Мария Викторовна — дочь Виктора Игоревича. Думаю, фамилию называть не буду, кто в курсе медицинского бизнеса в области — те знают. Сеть клиник «Медкор», два диагностических центра, родильный дом на Заречной.
Кто-то охнул.
— Мария Викторовна была замужем за человеком, который… — Виктор Палыч помолчал, подбирая слова. — Который вёл себя с ней недостойно. Когда родился ребёнок, она решила уйти. Муж заблокировал её банковские карты, забрал документы и пригрозил, что заберёт ребёнка. Она сбежала из дома в Подмосковье. До нашего города добиралась полторы недели. Без денег, без телефона, с младенцем на руках. Куда идти — не знала: знакомые мужа есть везде. Спала на вокзалах. На третий день в этом городе её увидела ваша сотрудница, Иванова Елена Сергеевна. Отдала ей всю свою месячную зарплату и пакет с продуктами. Не задавая вопросов. Это — четвёртая больница, как раз напротив которой Мария Викторовна тогда сидела.
Он замолчал. Посмотрел на Лену.
— Социальная служба, куда вы её направили, оформила временное пристанище. Оттуда Мария Викторовна позвонила отцу. На следующий день мы её забрали. Если бы вы прошли мимо, как прошли в тот день восемнадцать человек до вас — мы бы её не нашли. По крайней мере, не живой.
Лена сидела на том же стуле. Лоток с её колен убрал Сергей Андреевич — тихо подошёл и поставил на тумбочку рядом.
— Это первое, что я хотел сказать, — продолжил Виктор Палыч. — Теперь второе.
Он повернулся к Валентине. Та стояла, прислонившись плечом к стене. Лицо у неё было серое.
— Валя. Я тебя восемь лет не видел. С маминых похорон. Знаешь, чем ты восемь лет занималась?
— Витя, не надо, — сказала она глухо.
— Надо. — Он раскрыл папку. — Когда меня наняли искать Марию Викторовну, мы параллельно проверяли городские медучреждения — Виктор Игоревич рассматривает покупку нескольких объектов в области. В том числе — этого. Когда мы получили выписки и журналы за три года, я увидел почерк. Знакомый. Списания «по бою», «по истечению срока», «по перерасходу при оказании помощи» — каждый месяц, как часы. Промедол, кеторол, тромболитики. На сумму около миллиона восьмисот тысяч в год. По моим скромным подсчётам — за восемь лет ты вынесла отсюда препаратов на четырнадцать миллионов.
В коридоре кто-то ахнул.
— Это клевета, — сказала Валентина.
— Это твой телефон. — Виктор Палыч достал из кармана смартфон. — Антонина Сергеевна, вы разрешите?
Заведующая, бледная, кивнула.
— Переписка с абонентом «Геныч». Геннадий Семёнович, частная клиника на Заречной. Я зачитаю одно сообщение от двенадцатого числа: «Завтра четыре промедола. Цена прежняя. Деньги как обычно — на карту жены». Ответ: «Принял». Сообщение от шестого числа: «На этой неделе списать не получится, главврач ходит хвостом. Перенесём на следующую». Сообщение от двадцать восьмого октября: «Девочку новенькую буду топить, она тут лишняя. Подкину ей через неделю — пусть ловят». Сообщение от вчерашнего числа, в семь утра: «Сегодня ловят Иванову. Готовь алиби на промедол, который я в прошлый раз брала». Ответ: «Готов».
Лена медленно подняла голову.
— Это всё липа, — сказала Валентина. — Сфабриковано. Телефон подменили.
— Валя, — Виктор Палыч посмотрел на неё устало. — Я тридцать два года в следствии. Я тебе сейчас не как брат. Я тебе как профессионал говорю: молчи. Каждое слово против тебя. И ещё одно: твой Геныч уже два часа как даёт показания. Он сдал тебя в первые пятнадцать минут. Так что выбирай — молчать или говорить, но говорить только правду.
— Витя…
— Молчи.
Она замолчала. Прислонилась к стене плотнее. По бледной щеке прошёл тёмный след — то ли тушь поплыла, то ли тень от лампы. Никто не подошёл.
— У меня есть ещё одно объявление.
Маша вышла вперёд. Ребёнка ей вернули, и она держала его на руках. Тон у неё был спокойный, ровный — тон человека, который привык, что его слушают.
— Мой отец вчера подписал документы. Эта больница с понедельника переходит в управление группы «Медкор». Финансирование, оборудование, ремонт — всё за наш счёт. Закупаем новый рентген, ставим лифт, который не работает с 2007 года, переделываем приёмный покой. Все сотрудники, работающие добросовестно, сохраняют места. Заработные платы пересматриваются в сторону увеличения. Минимум — в два раза.
Кто-то выдохнул. Света тихо всхлипнула.
— Что касается Валентины Петровны Кузьминой. — Маша посмотрела на Валентину прямо. — Сегодня вы уволены по статье. Материалы по вашей деятельности переданы в следственный комитет. Гражданские иски от клиники будут поданы в полном объёме — компенсация ущерба, упущенная выгода, репутационный ущерб. Сумма ориентировочно — около двадцати миллионов. Имущество, оформленное на вас и на ваших родственников за последние восемь лет, будет проверено и при необходимости арестовано. Что касается клиники на Заречной — её проверка началась сегодня в девять утра. Геннадий Семёнович задержан.
Валентина не двигалась.
— Антонина Сергеевна, — повернулась Маша к заведующей. — Прошу выдать Валентине Петровне её документы. Сейчас, при свидетелях.
Заведующая молча пошла к себе в кабинет. Вернулась через минуту с трудовой книжкой.
Валентина взяла её, не глядя. Отвернулась. Пошла по коридору к лестнице. Никто не сказал ей ни слова. Один из костюмов двинулся следом — на расстоянии трёх шагов.
У самой лестницы Валентина остановилась. Обернулась. Посмотрела на Лену. Хотела что-то сказать — открыла рот, закрыла. Развернулась и стала спускаться. Шаги стихли через минуту.
Маша повернулась к Лене.
— Елена Сергеевна. Встаньте, пожалуйста.
Лена встала.
— У вас есть планы на ближайший час?
— Я… нет.
— Тогда давайте выпьем чаю. У вас в столовой. Я хочу с вами поговорить.
Света, проходя мимо Лены, тронула её за рукав. Тихо сказала:
— Лен. Прости меня. Я… дура.
Лена кивнула. Не ответила. Сейчас было нечего отвечать.
Чай был из пакетика, кружки — щербатые, столовские. Маша сидела напротив. Один охранник у двери, второй — у окна. Ребёнок спал на сдвинутых стульях, укрытый кашемировым пальто.
— Я вам должна, — сказала Маша.
— Ничего вы мне не должны.
— Должна. Не деньги. Деньги — это просто. Я вам — жизнь.
Лена смотрела в кружку.
— Я в тот день шла к мосту, — сказала Маша. — С ним. — Она кивнула на спящего ребёнка. — Я уже всё решила. Села на картонку, потому что ноги не держали. Думала — десять минут отдохну и пойду. Тут вы.
— Не говорите так.
— Это правда. — Маша помолчала. — Я хочу, чтобы вы знали. Не для благодарности — для правды. Вы спасли двоих. Не одного. Двоих.
Лена поставила кружку. Посмотрела на Машу.
— Я детдомовская, — сказала она тихо. — Меня в семь лет нашла милиция в подъезде. Я там трое суток сидела, ждала мать. Мать не пришла. Меня тогда какая-то тётка из соседнего подъезда увидела и хлеб принесла. Полбатона. Я этот хлеб помню до сих пор — даже какой он был на вкус, какой запах. Я не могу пройти мимо. Это не доброта. Это… не знаю что. Просто не могу.
Маша протянула руку через стол и накрыла Ленину ладонь своей.
— Я понимаю.
Они молчали минуту. Потом Маша сказала:
— У вас зарплата какая была?
— Двадцать семь с половиной.
— А вы её всю отдали.
— Да.
— И на что жили эти две недели?
Лена пожала плечами.
— Жила.
Маша достала из сумки конверт. Положила на стол. Лена покачала головой.
— Не возьму.
— Это не подарок. Это зарплата, которую вы мне отдали. С процентами. Я возвращаю долг. Откажетесь — я обижусь. Серьёзно.
Лена смотрела на конверт. Потом убрала его в карман халата, не открывая.
— Спасибо.
— И ещё. — Маша помолчала. — Я не прощаюсь. Я в этом городе теперь часто буду. Папа здесь много объектов взял. Я к вам ещё приду.
Полгода спустя, в начале мая, в небольшом загородном ресторане за городом, где зал был украшен скромно — белые лилии в простых вазах, на столах льняные скатерти — играла тихая музыка. Гостей было человек тридцать, не больше. Лена в простом кремовом платье без шлейфа, без фаты — только живой цветок в волосах. Сергей в тёмно-сером костюме, без бабочки, в рубашке без галстука. Очки те же.
За столом напротив сидела Маша. Уже не Маша — Мария Викторовна, в строгом, но мягком жакете. Рядом с ней — годовалый мальчик в высоком стульчике, серьёзно изучающий ложку. Виктор Палыч за соседним столом, в своём вечном тёмном костюме, без галстука. Дед Михалыч, выписанный из больницы ещё в феврале, сидел рядом со Светой и что-то ей рассказывал, размахивая руками. Света смеялась.
Сергей встал, постучал ножом по бокалу.
— Друзья. Спасибо, что приехали. Я не буду долго.
Все улыбнулись.
— Я только одно скажу. — Он повернулся к Лене. — Я тебя восемь месяцев пытался пригласить хотя бы на чай. Не решался. Думал — она серьёзная, занятая, ей не до меня. Потом случилась эта история с ампулами. И я понял две вещи. Первая — что я тебя люблю. Вторая — что если я тебя сейчас не позову, кто-нибудь другой позовёт раньше. И я тебя позвал.
В зале засмеялись.
— За тебя, Лена. За нас.
Подняли бокалы.
Маша пересадила сына на колени и встала тоже.
— Я тоже скажу. Коротко. — Она посмотрела на Лену. — У моего сына нет крёстной. Лена. Согласись. Я тебя об этом просила полгода. Сегодня я прошу при всех. Согласись.
Лена встала. Кивнула. Сказать не могла — губы дрожали бы, если бы открыла рот.
Маша обошла стол, обняла её. Они стояли так долго, минуту, может, две. Никто не торопил.
Потом Маша села обратно, посадила сына к себе. Мальчик потянулся к Лене через стол, серьёзно, обеими руками. Лена приняла его на колени. Он положил голову ей на плечо и закрыл глаза.
Сергей сел рядом, обнял Лену за плечи. Посмотрел на неё через очки, чуть сбившиеся на кончик носа.
— Готова?
— К чему?
— Ко всему.
Она кивнула.
За окном уже темнело — поздний майский вечер. В зале зажгли свечи. Кто-то налил ещё вина. Музыка стала чуть громче. Михалыч уговорил-таки Свету танцевать — повёл её в центр зала медленно, по-стариковски, придерживая за локоть.
Виктор Палыч за соседним столом поднял свой бокал, посмотрел на Лену и Сергея, кивнул им коротко и отпил. О сестре он за весь вечер не сказал ни слова. И никто его не спросил.
Поздно ночью, уже после того, как гости начали разъезжаться, Лена вышла на крыльцо ресторана. Постояла, глядя на тёмный сад. Сергей вышел следом, накинул ей на плечи пиджак.
— О чём думаешь?
— О том, что иногда полбатона важнее всего, — сказала она.
Он не понял. Но не стал переспрашивать. Просто обнял её и стоял молча, пока она не повернулась и не пошла обратно в зал — туда, где спал на руках у Маши её крестник.