Вера пересчитала смятые купюры в третий раз. Получалось то же самое — четыреста двадцать рублей и горсть мелочи на дне кармана старой куртки. Автовокзал гудел вокруг неё чужой, нездешней жизнью. Женщина с двумя клетчатыми сумками протиснулась мимо, задев плечом. Вера не сдвинулась.
— Билеты до Карасёвки на десять сорок не продаём, — равнодушно сказала кассирша через мутное стекло следующему в очереди. — Маршрут отменён.
Мужчина в кепке выругался, отошёл. Вера осталась сидеть на жёлтой пластиковой лавке, прибитой к полу. Под лавкой кто-то оставил пустую банку из-под рыбных консервов. Запах стоял такой, что в горле першило.
Шесть лет она представляла этот день иначе. В колонии, когда вечерами лежала на верхней шконке и смотрела в облупленный потолок, ей казалось — выйдет, и сразу к Алёне. Девочке тогда было восемь. Сейчас четырнадцать. Шесть лет — это не цифра, это другой человек.
Адрес детдома Вера знала наизусть. Город, посёлок при сахарном заводе, улица Заводская, дом 12. Знала, что просто так дочь ей не отдадут. На прошлой неделе ей в колонии женщина из соцслужбы прямо сказала:
— Вера Степановна, поймите. Шесть лет лишения свободы, статья 109 — это раз. Жилья своего нет — это два. Работы нет — три. Без мужа, без прописки, без справки с места работы вам ребёнка не вернут. Опека не отдаст.
— Что мне делать?
— Устраивайтесь. Снимайте угол. Найдите работу. Через полгода-год подавайте заявление.
Полгода-год. Алёне через год пятнадцать. Через два — шестнадцать. А там и совершеннолетие, и они друг для друга чужие люди с одной фамилией.
Вера сжала купюры в кулаке. Зоя ей клялась. Зоя ей в глаза смотрела и говорила: «Верочка, ты только возьми на себя, я Алёнку как родную, я её выращу, у меня связи, у меня дом, я её на ноги поставлю». А Вера тогда была дура. Тридцать девять лет, и дура. Поверила. Подписала всё, что следователь подсунул. Сказала — я была за рулём.
А Зоя через два месяца после приговора передала через адвоката: «Девочку забрали в детдом. Я ничего сделать не могла. Деньги, что ты на неё откладывала, ушли на адвокатов». Какие адвокаты. Веру защищал назначенный, бесплатный. Молодой парень, который путался в её фамилии.
— Простите.
Вера подняла голову. Перед ней стоял мужик. Высокий, худой, в брезентовой куртке не по сезону, с серым лицом и неровной бородой. Из-под кепки выбивалась седина. Пахло от него не помойкой, как от вокзальных бродяг, а просто холодом и стираной не сегодня одеждой.
— У вас сигареты не будет? — спросил он.
Голос был трезвый. Слова он выговаривал чётко, не глотая.
— Не курю.
Он кивнул и отошёл к окну. Встал спиной, смотрел на привокзальную площадь. Стоял ровно. Руки за спиной сцеплены. Вера присмотрелась. Брюки на нём были штопаные, но сидели по фигуре. Ботинки старые, но не разбитые. И ещё — руки. Когда он повернулся за сигаретой к другому мужику, Вера успела разглядеть руки. Чистые. Не отмытые сегодня, а просто — не такие, как у тех, кто живёт под мостом.
Она встала. Подошла.
— Вас как зовут?
Он обернулся. Глаза были серые, с красноватыми белками, но смотрел он прямо.
— Игнат.
— Просто Игнат?
Он помолчал. Потом сказал:
— Просто Игнат.
— Документы есть?
— Паспорт есть.
— Старый, новый?
— Старый. Я его... — он запнулся, потёр висок. — Я его всегда с собой ношу.
— Покажите.
Он посмотрел на неё долго, оценивающе. Вера выдержала взгляд. Шесть лет в женской колонии учат держать взгляд.
Игнат полез во внутренний карман куртки, достал свёрток в полиэтилене. Развернул. Паспорт был тёмно-красный, советского ещё образца замены, потёртый по углам. Вера открыла первую страницу. Фотография молодая, лет тридцать. Лицо то же самое, только без бороды и без серости. Прописка — городская, улица Садовая, дом 38. Дата выдачи — давняя.
— Вы здесь прописаны?
— Да.
— Вы там живёте?
Он опять помолчал.
— Нет.
— Почему?
— Долгая история.
Вера закрыла паспорт, вернула.
— Игнат, у меня к вам предложение. Серьёзное.
— Слушаю.
— Мне нужно расписаться. Мне нужен муж по документам. Не на жизнь — на бумагу. У меня дочь в детдоме, мне её без мужа не отдадут. Я только что освободилась. По УДО. Шесть лет.
Она смотрела ему в лицо, ждала. В колонии её научили: говори прямо, не ходи кругами, мужики кругов не любят.
Игнат не отвёл глаз.
— За что сидели?
— Сто девятая. Непредумышленное.
— Сами?
— Нет.
— А кто?
— Это к делу не относится.
Он кивнул.
— Что я с этого имею?
— Помоюсь вас отведу. В баню тут на Привокзальной за двести рублей. Одежду куплю — рубашку, штаны, ботинки. Поедим горячего. Распишемся. Дальше — куда хотите. Если хотите со мной — место найду. Если нет — разойдёмся, документы я сама заберу.
— Жильё у вас есть?
— Нет. Но я возьму угол. Я работать пойду. Мне дочь нужна. Понимаете?
Игнат смотрел на неё ещё несколько секунд. Потом сказал:
— Согласен.
— Просто так?
— А вы хотели, чтоб я торговался?
Вера выдохнула. Что-то тяжёлое, что давило её с самой проходной колонии, чуть-чуть отпустило.
— Пойдёмте.
***
Баня на Привокзальной была старая, кафельная, с дребезжащими шкафчиками. Вера расплатилась за мужское отделение и присела на лавку в коридоре ждать. На стене висел плакат «Соблюдайте санитарию». Кто-то химическим карандашом дописал внизу непечатное слово.
Игнат вышел через час. Вера его не сразу узнала. Бороду он подстриг — там нашлись ножницы и зеркало, — лицо отмыл, волосы зачесал назад мокрой рукой. Под слоем уличной грязи оказался человек лет пятидесяти с небольшим, с прямой спиной и тяжёлым подбородком.
— Идёмте на рынок, — сказала Вера.
На вещевом рынке за остановкой она купила ему серую рубашку, тёмные брюки и куртку из плащёвки. Ботинки оставили старые — на новые денег не хватило. Игнат переоделся в каморке у продавщицы. Когда вышел, продавщица — баба лет шестидесяти, с золотыми зубами — присвистнула.
— Мужчина-то у вас видный. Чего ж в таком виде ходил?
Вера не ответила. Игнат тоже промолчал.
Они зашли в столовую при автовокзале. Вера взяла два борща, два вторых с гречкой и котлетой, два чая. Игнат ел медленно. Не жадно, как голодный, а как человек, который давно не ел горячего, но себя помнит. Между ложками клал хлеб на тарелку, не на стол.
— Игнат.
— Да.
— Вы кем работали? Раньше.
Он отложил ложку. Посмотрел в окно. Там по асфальту шла женщина с ребёнком, и ребёнок тащил за собой полиэтиленовый пакет с игрушечной машиной.
— Не помню толком, — сказал он. — Кусками. Армия была. Командировка была. Потом был госпиталь. Потом — туман.
— Туман?
— Голова. После контузии. Что-то помню, что-то нет.
— А где жили?
— Тут жил. В этом городе. Дом был.
— А сейчас?
— Сейчас не дом.
Он опять взялся за ложку. Вера больше не спрашивала.
***
ЗАГС находился в двухэтажном здании рядом с городской администрацией. На двери висело объявление: «Подача заявлений с 9.00 до 13.00, регистрация по предварительной записи». Вера толкнула дверь.
В коридоре было пусто. Линолеум в красных и серых ромбах. Запах хлорки и чего-то канцелярского. За одной из дверей мужской голос громко выяснял по телефону, почему задерживают свидетельство.
Вера постучала в кабинет с табличкой «Заявления».
— Войдите.
Регистраторша была женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и очками на цепочке. На столе у неё стоял компьютер с толстым монитором и стопка папок.
— Здравствуйте. Мы хотим подать заявление.
— На регистрацию брака?
— Да.
— Месяц ждать. Если без торжественной — тоже месяц.
— Нам обязательно сегодня.
Регистраторша подняла на Веру глаза поверх очков.
— Сегодня по закону не положено. Только через месяц после подачи.
— У меня обстоятельства. Я только освободилась. У меня дочь в детдоме. Опека требует справку, что я в браке. Если можно как-то... ускорить.
— Девушка, я закон не нарушаю.
— А сократить срок? Есть же причины — беременность, командировка...
— Беременности у вас нет?
— Нет.
— Тогда никак.
Игнат, который до этого стоял молча у двери, шагнул вперёд.
— А подать заявление сейчас можно? — спросил он.
Голос у него был ровный, негромкий, но в нём что-то такое, что регистраторша снова посмотрела поверх очков, на этот раз — внимательнее.
— Подать — можно. Распишетесь через месяц.
— Хорошо. Давайте подадим.
— Паспорта.
Вера выложила свой. Игнат — свой, развёрнутый в полиэтилене. Регистраторша взяла оба. Веру переписала быстро. Открыла Игнатов. Посмотрела на фотографию. Потом — на лицо Игната через стекло очков. Потом — снова в паспорт.
И замерла.
Она держала паспорт двумя руками. Очки на цепочке висели у неё на груди, она их сняла, чтобы вглядеться, и они упали из её пальцев на стол с лёгким стуком. Регистраторша этого не заметила. Она смотрела на разворот паспорта.
— Игнат Венедиктович, — сказала она негромко.
— Да.
— Хвостов.
— Да.
— Садовая, тридцать восемь.
— Да.
В кабинете стало очень тихо. Где-то за стеной по-прежнему мужской голос ругался по телефону, но звук был как из-за толстой ваты.
Регистраторша медленно отложила паспорт. Поднялась со стула. Подошла к окну. Постояла там, обхватив локти.
— Вы извините, — сказала она, не оборачиваясь. — Сядьте, пожалуйста, оба. Сядьте.
Вера и Игнат сели на два стула у стены. Регистраторша вернулась за стол. Налила себе воды из графина, выпила. Снова посмотрела на Игната.
— Вы меня не помните, наверное.
Игнат всмотрелся в её лицо. Сухо моргнул.
— Простите. У меня память не вся.
— Я Тоня Парамонова. Мы в одной школе учились. На два класса младше. Вы мне в восемьдесят шестом портфель донесли от автобуса, когда мне ногу сломали на физкультуре.
Игнат молчал. Что-то в его лице двигалось, медленно, как ил со дна, когда туда опускают палку.
— Парамонова. Тонька.
— Да.
— Косичка такая. С бантом.
— Да.
— Я помню.
Регистраторша Тоня Парамонова прикрыла глаза. Когда открыла, в них было что-то жёсткое.
— Игнат Венедиктович. Вы шесть лет назад умерли.
— Что?
— Вы официально мёртвый. Я когда регистрировала свидетельство о смерти, ещё подумала — Хвостов, Садовая, тридцать восемь, не тот ли самый. Подумала и подписала. Мне справку принесла ваша... ваша жена. Зоя Маратовна.
— Какая жена.
— Сожительница. Она по справке проходила как фактическая супруга. С нотариальной доверенностью.
Игнат сидел не двигаясь.
— Я не умер, — сказал он.
— Я вижу. Я уже сорок минут вижу. Поэтому и спрашиваю — это вы или не вы.
— Я.
— Тогда у вас, Игнат Венедиктович, большие неприятности. Точнее, у того, кто вас в покойники записал.
Вера смотрела то на одного, то на другую. В голове у неё всё медленно поворачивалось, как будто кто-то крутил тяжёлый барабан.
— Простите, — сказала она. — А дом? На Садовой?
— А дом, — Тоня Парамонова взяла со стола очки, протёрла платком, надела, — дом сейчас оформлен на Зою Маратовну Велюрову. Через полгода после справки о смерти. Я в архиве работала, я помню. Двухэтажный, на участке двенадцать соток. Раньше тёткин Игната Венедиктовича был, она ему завещала. Так?
— Так, — сказал Игнат.
Он сидел, упёршись ладонями в колени. Лицо было бледное, но не растерянное. Что-то в нём проступало — как проступает старая надпись на стене, с которой смыли побелку.
— Зоя Маратовна, — повторил он. — Маратовна.
— Вы её помните?
— Помню.
— А куда вы делись?
— В больницу. Долго. Потом... ушёл. Не помнил, кто я. Знал только — Игнат. И что не туда мне.
— А почему паспорт сохранился?
Игнат полез во внутренний карман куртки. Достал ещё один свёрток. Развернул. Там была военная книжка, тоже завёрнутая в плёнку.
— Это всегда со мной. С госпиталя. Это я не отдавал никому.
— Шесть лет с этим ходили?
— Шесть лет.
Тоня Парамонова сняла очки. Положила перед собой. Сложила руки на столе.
— Так. Вера... Степановна, правильно?
— Правильно.
— Вера Степановна, я вам сейчас одну вещь скажу. Я в этом ЗАГСе двадцать два года. Я через себя пропустила всех Велюровых, Хвостовых, Парамоновых и кого там ещё в нашем районе. Зою Маратовну Велюрову я знаю. Она четыре года назад одного мужика вышла за второго. То есть фиктивно вышла, развелась через семь месяцев. По дому ничего не делила, дом за ней остался. Сейчас, по моим сведениям, с ней живёт некто Бутурлин, Антон. На прописке у неё. Тоже вопрос интересный.
— А мне что делать? — тихо спросила Вера.
— Вам? Вам сейчас не расписываться надо. Вам сейчас надо с Игнатом Венедиктовичем разобраться, что у него с домом, со справкой о смерти и со всем остальным. Потому что если вы за него выйдете сейчас, на основании его действующего паспорта, при наличии в реестре свидетельства о смерти, вы такой клубок получите, что я не знаю.
— А что тогда?
Тоня Парамонова посмотрела на Игната.
— Игнат Венедиктович. У вас в городе остался кто из своих? Кто бы вас узнал, кроме меня?
Игнат молчал долго. Минуты две.
— Семён, — сказал он наконец.
— Какой Семён?
— Семён Лесогор. Мы вместе служили. Он сейчас... я не знаю где он сейчас. Но он в органах работал.
— Лесогор, — повторила Тоня. — Лесогор Семён... как по отчеству?
— Тарасович.
Тоня встала. Подошла к шкафу, открыла нижний ящик, достала записную книжку в коричневом переплёте. Перелистала.
— Лесогор Семён Тарасович, — прочла она. — Сейчас в областном следственном управлении. Подполковник.
— Откуда у вас? — спросил Игнат.
— Двадцать два года в ЗАГСе. У меня все тут.
Она протянула Игнату листок с номером.
— Звоните.
***
Звонили из ЗАГСа, по городскому. Тоня вышла в коридор, прикрыла дверь. Вера сидела в кабинете и слушала, как Игнат говорит в трубку.
Он сказал три фразы.
— Сёма. Это Хвостов. Я живой.
Потом он слушал. Долго. Потом сказал адрес ЗАГСа. Потом положил трубку.
Сел. Посмотрел на Веру.
— Через полтора часа будет. Он в области, ехать сорок километров.
— Что он сказал?
— Сказал, чтоб никуда не уходили.
***
Семён Тарасович Лесогор приехал через час двадцать. Это был коренастый человек лет пятидесяти пяти, с седым ёжиком и в гражданской куртке поверх форменной рубашки. Он зашёл в кабинет, посмотрел на Игната, и его лицо на секунду исказилось так, как искажается у человека, увидевшего то, чего не может быть.
— Хвостов.
— Сёма.
Они не обнялись. Они постояли друг напротив друга молча. Потом Лесогор сел на стул, взял Игнатов паспорт, который Тоня положила на стол, и долго его листал.
— Где ты был, Хвостов?
— По вокзалам. По стройкам. По району.
— Шесть лет?
— Шесть.
— Ты понимаешь, что я тебя три года искал?
— Не понимаю.
— Я три года назад открыл материал. По собственной инициативе. У меня были основания подозревать, что ты не умер. Был один свидетель, мальчишка тогда — водитель скорой, который тебя в восьмом году в больницу привозил. Он мне сказал, что ты был жив, но потом исчез из реанимации. Не умер — исчез. Я тебя по всем учётам прогонял. По бичам прогонял, по бомжам, по неопознанным. Тебя нигде не было.
— Я документы прятал. От себя самого. Потом нашёл.
— Когда нашёл?
— Месяц назад. Развернул, посмотрел. Что-то стало возвращаться.
Лесогор перевёл взгляд на Веру.
— А вы?
— Вера Степановна Колотова, — сказала Тоня от двери. — Только что освободилась. Шестая колония. Сто девятая.
— Колотова, — повторил Лесогор. — Восьмой год, авария на Окружной?
— Да, — сказала Вера.
— Я ваше дело смотрел. Год назад. Когда копал по Хвостову.
— Зачем?
— Затем, что в восьмом году машиной, которая сбила пешехода на Окружной, по документам управляли вы. А по результатам экспертизы, которую я полгода назад поднял из архива, за рулём был человек ростом метр шестьдесят восемь. У вас рост сколько?
— Сто семьдесят шесть.
— А у Зои Маратовны Велюровой — метр шестьдесят семь. По правам её рост — шестьдесят восемь, плюс-минус сантиметр на каблук.
Вера молчала. Под рёбрами у неё что-то начало давить — несильно, но непрерывно, как будто туда воткнули палец и медленно поворачивали.
— Я с этим делом, — продолжал Лесогор, — пришёл к прокурору три месяца назад. Прокурор сказал — нужны ещё доказательства. Заявление от вас лично или новые материалы. Заявления от вас не было — вы в колонии, к нам с такими не приходят. А новые материалы я собрал.
Он раскрыл папку, которую принёс с собой. Папка была пухлая, перетянутая резинкой.
— Справка о смерти Хвостова Игната Венедиктовича. Подпись врача — некто Маркидонов. Сейчас на пенсии, проживает в области. Допрошен мной две недели назад. Показал, что подпись не его. Бланк он узнал — у него в две тысячи восьмом такие бланки украли из ординаторской. Заявление о краже есть, прикладываю копию.
Лесогор перевернул лист.
— Доверенность от Хвостова Игната Венедиктовича на имя Велюровой Зои Маратовны, на основании которой она вступила в права. Подпись поддельная. Заключение почерковедческой экспертизы, проведённой мной по запросу два месяца назад, прикладываю.
Перевернул ещё.
— Регистрация автомобиля «Жигули» девятой модели, государственный номер... в две тысячи седьмом — на имя Велюровой Зои Маратовны. В две тысячи восьмом, через два месяца после аварии, переоформлена на третье лицо. Третье лицо — племянник Велюровой. По истечении полугода машина списана как утилизированная.
— Удобно, — сказал Игнат.
— Очень.
Лесогор закрыл папку.
— Колотова. Я к вам напрямую обращаюсь. Вы подтверждаете, что в день аварии за рулём были не вы?
Вера посмотрела на Игната. Игнат смотрел на неё.
— Подтверждаю, — сказала Вера.
— А почему молчали?
— Боялась за дочь. Зоя обещала её воспитывать. Я думала — если я скажу правду, дочери совсем хана.
— Сейчас готовы подтвердить под протокол?
— Готова.
— Хорошо. Сейчас оформим вашу явку с показаниями. Параллельно я выезжаю на Садовую, тридцать восемь.
— Зачем? — спросил Игнат.
Лесогор посмотрел на него очень спокойно.
— Хвостов. Ты сейчас юридически мёртвый. Дом — собственность гражданки Велюровой. Если ты сейчас просто туда заявишься, она тебя выкинет, вызовет наряд, и наряд тебя задержит как бродягу с непонятным документом. Я туда поеду с тобой и с понятыми. Мы зафиксируем твоё фактическое нахождение в собственном доме. Параллельно я по факсу отправлю в прокуратуру материалы на возбуждение по статьям подделка документов, мошенничество в особо крупном и заведомо ложное сообщение о смерти.
Игнат медленно кивнул.
— А Колотова?
— Колотова едет с нами. По двум причинам. Первая — она свидетель по моему делу о подделке. Вторая — у меня есть полномочия для срочных следственных действий, и я её прямо сейчас оформляю как заявителя по пересмотру её собственного дела.
Тоня Парамонова всё это время стояла у двери. Она сняла очки, протёрла, надела снова.
— Лесогор, — сказала она. — Я свидетель.
— Чего?
— Узнавания. Я сейчас напишу акт, что гражданин, предъявивший паспорт на имя Хвостова, мной опознан как Хвостов Игнат Венедиктович, известный мне со школы. Этого достаточно?
— Этого достаточно, — сказал Лесогор. — Спасибо, Антонина.
— Не за что. Я тётку Хвостова знала. Хорошая была старуха. Если б увидела, что в её доме сейчас сидит Велюрова, она бы из могилы встала.
***
Дом на Садовой стоял на участке за глухим зелёным забором. Двухэтажный, кирпичный, с белыми наличниками. На воротах висел домофон, новый, с камерой. Лесогор остановил служебную «Волгу» прямо у ворот. Из второй машины, подъехавшей следом, вышли двое — мужчина и женщина, понятые, соседи с улицы, которых Лесогор по дороге собрал.
— Хвостов. Ключи есть?
— Нет.
— Тогда звоним.
Лесогор нажал кнопку домофона. Раздался гудок. Потом женский голос:
— Кто?
— Из домоуправления. По прописке Бутурлина.
— Какой ещё...
— Откройте.
Замок щёлкнул. Калитка приоткрылась. Лесогор первым прошёл внутрь, за ним — Игнат, Вера, понятые.
По дорожке от дома к воротам шла женщина. Лет сорока пяти, полная, в стёганом халате поверх домашнего. Волосы выкрашены в рыжий, у корней седые. Она шла, ещё не видя их толком, потом подняла голову.
Зоя Маратовна Велюрова посмотрела на Лесогора. Перевела взгляд на Веру. Узнала. Лицо у неё застыло, как застывает мокрый цемент. И тут она увидела Игната.
Она остановилась посреди дорожки.
Не закричала. Не упала. Просто стояла и смотрела. Губы у неё стали белые, по-настоящему белые, как намазанные мелом.
— Гражданка Велюрова, — сказал Лесогор. — Здравствуйте.
Зоя не ответила.
— Мы пройдём в дом.
— На каком...
— На том, — сказал Лесогор негромко. — Что вы стоите перед законным владельцем этого дома, гражданином Хвостовым Игнатом Венедиктовичем. Который, как вы видите, жив.
Зоя открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Это не он, — сказала она. — Это какой-то...
— Это он, — сказала Тоня Парамонова, которая приехала на второй машине. — Я подтверждаю. Я в школе с ним училась. И в ЗАГСе работаю двадцать два года, лица помню.
— Подождите, — сказала Зоя. — Подождите. Игнаша. Игнаша, это ты?
Игнат прошёл мимо неё, не глядя. Просто прошёл. По дорожке, мимо клумбы с поздними астрами, мимо качелей на верёвках, привязанных к старой яблоне. Поднялся на веранду. Веранда была большая, застеклённая, с плетёным креслом в углу и столом.
Игнат сел в плетёное кресло. Сел не как гость — как человек, который шёл сюда шесть лет. Положил руки на подлокотники. Откинулся на спинку.
Из дома на крыльцо выскочил мужик в спортивных штанах и майке. Лысый, с татуировкой на плече. Это, видимо, и был Бутурлин.
— Зоя! Кто это?!
Зоя не отвечала. Она смотрела на Игната в кресле.
Лесогор повернулся к Бутурлину.
— Гражданин, паспорт.
— Какой паспорт, ты кто такой...
Лесогор молча развернул удостоверение. Бутурлин замолчал.
— Паспорт.
Бутурлин принёс паспорт. Лесогор сверил, переписал, отдал.
— Гражданка Велюрова. Я уполномочен сообщить вам, что в отношении вас сегодня возбуждено уголовное дело по статьям сто пятьдесят девять, триста двадцать семь и триста шестой Уголовного кодекса. Подделка документов, мошенничество и заведомо ложный донос. До завтрашнего утра прошу не покидать пределы города. Завтра в восемь утра вас вызывают на допрос. Повестку я вам сейчас вручу под расписку.
Зоя облизнула губы. Они так и оставались белыми.
— Я не понимаю. Я ничего не понимаю.
— Поймёте.
— Игнаша. Игнаша, ну скажи им. Скажи им, что ты сам ушёл. Что я тебя не убивала, что я тебя ждала...
Игнат смотрел в сад. Не в её сторону.
— Игнаша!
Он медленно повернул голову.
— Зоя.
— Да!
— Когда ты подписала справку, ты понимала, что я живой?
Зоя задохнулась. Открыла рот.
— Я думала... я думала, ты не вернёшься. Тебе же сказали — память не вернётся.
— Кто сказал?
— Врач. В больнице. Он сказал, что ты овощ. Что ты не вспомнишь себя. Что тебя в дом инвалидов и всё.
— А я ушёл.
— А ты ушёл. И я думала... я думала... Игнаша, я ведь твоя жена была!
— Сожительница.
— Какая разница...
— Большая разница. Жене дом по закону положен. Сожительнице — нет. Поэтому ты меня и похоронила.
Зоя села прямо на ступеньку. Не упала — села. Бутурлин стоял рядом и переводил взгляд с неё на Игната, с Игната на Лесогора. Лицо у него менялось — сначала недоумение, потом расчёт, потом что-то ещё.
— Зоя, — сказал он. — Зоя, погоди. Этот дом твой?
Зоя не отвечала.
— Зоя, я тебя спрашиваю. Дом твой или этого?
— Помолчи, — сказала Зоя.
— Я не помолчу. Я с тобой два года живу. Я тут крышу перекрывал. Я тут забор ставил. Дом твой или нет?
— Помолчи, я сказала!
Бутурлин посмотрел на Лесогора. Лесогор смотрел на него спокойно, выжидательно.
— Гражданин начальник, — сказал Бутурлин. — Я тут ни при чём. Я тут просто живу. Прописан, да, прописан, но временно. Я с этим домом никаких дел не имел. Я тут крышу...
— Хорошо, — сказал Лесогор. — Идите, гражданин. Только идите так, чтобы я вас видел. Из дома не выходить пока я документы не закончу.
***
Они сидели на веранде до позднего вечера. Лесогор оформлял протоколы за столом. Понятые подписывали. Тоня Парамонова сидела рядом с Верой на лавке.
— Вера Степановна, — сказала Тоня. — Вы как?
— Не знаю.
— Дочь где?
— В детдоме. На Заводской.
— Завтра поедете?
— Завтра.
— Одна?
Вера посмотрела на Игната. Игнат смотрел в сад. Темнело. В саду пахло прелым листом и яблоками — где-то в траве лежала падалица.
— Не одна, — сказала Вера.
В девять вечера во двор вошли двое в форме. Лесогор передал им документы. Зою вывели из дома. Она вышла в той же стёганке, поверх неё накинули куртку. Руки у неё были в наручниках. Она ни на кого не посмотрела. Прошла к машине, села на заднее сиденье. Машина уехала.
Бутурлин в это время был в комнате наверху. Через десять минут после того, как уехала машина, он спустился. У него в руках была спортивная сумка. Большая. И вторая, поменьше, на плече.
— Я пошёл, — сказал он Лесогору.
— Что в сумках?
— Моё. Шмотки, документы.
— Покажите.
Бутурлин расстегнул большую сумку. Там были вещи — мужская одежда, бритвенный прибор, бельё. И сверху, плохо прикрытое полотенцем, лежало что-то в холщовом мешочке. Лесогор тронул его пальцем. Звякнуло.
— А это?
— Это её, — быстро сказал Бутурлин. — Это её украшения. Я их не трогал. Это я просто... я ей хотел отдать на свидание. В СИЗО.
— На свидание в СИЗО украшения не передают. Положите на стол.
Бутурлин положил мешочек на стол. Лесогор раскрыл. Внутри было несколько золотых цепочек, два кольца с камнями, серьги. И отдельно, в бумажке — пачка купюр. Тысячные.
— Это её? — спросил Лесогор.
— Её.
— Хорошо. Изымаем как имущество подследственной. Игнат Венедиктович, вы не возражаете, если опись составим на вашем столе?
— Не возражаю.
Бутурлин стоял и смотрел, как составляют опись. Когда закончили, Лесогор сказал:
— Идите, гражданин. Но из города не уезжайте. Вы свидетель.
Бутурлин подхватил сумку — теперь только одну, поменьше, со своими вещами, — и быстро пошёл к воротам. У калитки он обернулся, посмотрел на Зоину половину дома, плюнул на дорожку и вышел.
Калитка хлопнула. Стало тихо.
***
Ночью Вера спала в маленькой комнате на первом этаже. Игнат — в комнате напротив. Утром она проснулась рано. Села на кровать. Дом скрипел. За окном по саду бродил кот — рыжий, незнакомый, чужой.
Она вышла на веранду. Игнат уже сидел там. Пил чай из железной кружки.
— Доброе утро.
— Доброе.
— Я в детдом сегодня.
— Я с вами.
— Не надо. Я сама. Я с документами.
— Вера Степановна. Я с вами.
Она кивнула.
***
В детдоме их встретила директриса — невысокая женщина лет шестидесяти, с гладкой причёской и усталыми глазами. Лесогор позвонил ей с утра. На столе у директрисы лежала папка с документами на Колотову Алёну Андреевну.
— Вера Степановна, — сказала директриса. — Я документы посмотрела. Всё в порядке. Постановление о пересмотре вашего дела есть. Справка о наличии жилья есть. Справка о заключённом совместном проживании с гражданином Хвостовым есть. Хотя я вижу — вы не расписаны.
— Распишемся, — сказала Вера.
— Конечно. Я не возражаю. Девочка ваша готова. Я её предупредила час назад.
Она нажала кнопку под столом. Через минуту дверь открылась.
Алёна стояла в дверях. Высокая. Тонкая. В тёмном свитере и юбке. Волосы собраны на затылке. Лицо было собранное, без выражения. Она посмотрела на Веру внимательно, как смотрят на человека, которого помнят, но не знают, как теперь с ним.
Вера встала. Не подошла. Стояла у стула.
— Алёна.
— Мама.
Они стояли друг напротив друга через комнату. Директриса тихонько вышла, прикрыла дверь.
Алёна подошла первой. Подошла и остановилась в шаге.
— Я тебе письма писала.
— Я получала.
— Все?
— Все.
— А ты не отвечала.
— Не разрешали часто. Раз в три месяца. Я отвечала.
— Я знаю.
Алёна посмотрела на Игната, который стоял у окна.
— Это кто?
— Это Игнат Венедиктович.
— Это твой муж?
Вера посмотрела на Игната. Игнат на неё.
— Это будет мой муж.
Алёна перевела взгляд обратно на мать.
— Ты насовсем?
— Насовсем.
— И в детдом я больше не вернусь?
— Никогда.
Алёна сделала ещё шаг. И ещё. И ткнулась лицом матери в плечо, как тычется в стену человек, который очень долго шёл. Она не плакала. Она просто стояла и не отпускала. Вера обняла её одной рукой за затылок. Другой — за плечи.
Игнат отвернулся к окну.
***
Втроём они вернулись на Садовую. Был полдень. В саду на качелях, привязанных к старой яблоне, лежал жёлтый кленовый лист. Алёна остановилась у калитки.
— Это ваш дом?
— Это наш дом, — сказал Игнат.
Алёна посмотрела на него.
— А вы кто мне будете?
Игнат думал секунду.
— Не знаю пока. Как сама решишь.
Алёна кивнула. Прошла во двор. Села на качели, попробовала их рукой. Качели качнулись. Скрипнула верёвка.
Вера и Игнат стояли у крыльца.
— Игнат.
— Да.
— Через месяц распишемся?
— Через месяц.
— А до этого?
— До этого живём.
Он поднялся на веранду, придвинул второе плетёное кресло к своему. Сел. Вера села рядом. С веранды было видно качели, и яблоню, и Алёну на качелях. Дальше — забор, и улицу Садовую, и крыши соседних домов, и над ними низкое, ровное небо без облаков.
Алёна качнулась сильнее. Верёвка скрипнула громче. Где-то в глубине дома щёлкнул остывающий радиатор. Игнат положил руку на подлокотник. Вера положила свою рядом. Не сверху. Просто рядом.
Они сидели так долго.