Маркиз появился у меня на балконе два года назад, рыжий, нахальный, с надорванным ухом, и уселся так, будто всю жизнь тут сидел и только меня дожидался.
Я тогда вынесла ему кусочек колбасы, больше от неожиданности, чем от доброты. Он понюхал, съел не торопясь, с достоинством, и посмотрел на меня снизу вверх своими жёлтыми глазищами. Без заискивания. Мол, благодарю, хозяйка, но одолжения мне твои без надобности, я сам по себе. И ушёл по карнизу, только хвост мелькнул.
А наутро вернулся.
Так и повелось. Я живу на первом этаже, балкон у меня низкий, ему запрыгнуть пара пустяков. Утром, чуть рассветёт, слышу: скребётся. Открою, а он сидит, ждёт. Я ему мисочку, он поест, потом запрыгнет на табуретку, что я для него вынесла, умоется лапой и подремлет на солнышке часок-другой. И уйдёт по своим кошачьим делам. Вечером, бывало, опять придёт, а бывало, и нет. Я к этому привыкла и не обижалась. Он же кот вольный, не комнатный. У него своя жизнь, у меня своя.
Хотя, если по совести, жизни у меня было не так чтоб много.
Бориса я схоронила восемь лет назад. Дочка, Леночка, давно в Питере, у неё там работа, муж, ипотека, своя круговерть. Звонит по воскресеньям, голос усталый: «Мам, ну как ты там? Нормально? Ну и слава богу, я побежала». И всё. Я не виню её, что вы. У молодых нынче и правда времени нет вздохнуть. Просто дни мои стали тихие-тихие, как комната с задёрнутыми шторами. Встанешь, переделаешь немудрёные дела, сядешь у окна, а тишина такая, что слышно, как часы на стене щёлкают. И не с кем словом перемолвиться, кроме телевизора.
Помню, прошлой зимой занемогла я крепко, температура под сорок, лежу пластом, а воды подать некому. Доползла кое-как до кухни, налила себе чаю, вернулась, и так мне стало себя жалко, что хоть в голос вой. Не оттого, что больна, а оттого, что случись со мной что, и хватятся меня не скоро. Леночка позвонит в воскресенье, а до воскресенья ещё четыре дня. Вот тогда я и поняла по-настоящему, что такое быть одной. Это когда некому подать стакан воды.
А тут Маркиз. Я с ним разговаривала, как с человеком. «Ну что, гулёна, опять всю ночь где-то носился? Поди, опять с соседским котом дрался, вон ухо-то». Он слушал, моргал. И мне уже не так пусто было в квартире. Я готовила и думала: оставлю-ка ему гречки с курочкой, он любит. Шла в магазин и брала ему то печёночки, то рыбки. Завела, стыдно сказать, отдельную полочку в холодильнике, кошачью. Для бродячего кота, который и не мой вовсе.
Соседи иногда видели, как я его с балкона кормлю, посмеивались беззлобно: «Антонина, ты этого разбойника совсем приручила». А я отшучивалась: «Это он меня приручил, а не я его».
Я тогда и не задумывалась, отчего он порой пропадает на несколько дней. Кот гулящий, мало ли где его носит, думала: мышкует по подвалам, дремлет на тёплых трубах, обхаживает кошек. Знала бы я в ту пору, что у моего Маркиза, кроме меня, есть и вторая хозяйка, что он, негодник, ведёт двойную жизнь почище иного ловеласа, я бы, верно, и не поверила. А оно вон как обернулось.
Случалось, Маркиз пропадал на три, на четыре дня. Я места себе не находила. Выходила во двор, звала, заглядывала под машины, под лавки. Думала: попал под колесо, или собаки, или живодёры какие. Навыдумываю себе ужасов, ночь не сплю. А он явится как ни в чём не бывало, сытый, довольный, и смотрит нагло: чего, мол, переполошилась? Я и ругала его, и тискала, и плакала от облегчения, сама над собой посмеиваясь: вот ведь, из-за кота столько слёз пролила.
Невдомёк мне было, куда он ходит в эти свои отлучки.
А этой весной случилась беда. Пришёл Маркиз под вечер, и я сразу поняла: что-то не так. Не запрыгнул на балкон, а сидел внизу, у стенки, прижавшись. Я спустилась. Лапа задняя распухла вдвое, горячая, он на неё и не наступает. И сам весь горит, нос сухой, глаза мутные. Подрался, видать, и рана загноилась, нарыв пошёл. Лежит, дышит часто, и уже не нахальный, а жалкий, доверчивый. Поднял на меня глаза, и в них была не гордость кошачья, а просьба. Помоги.
Я завернула его в старое полотенце, прижала к себе и побежала. Тут у нас, через два квартала, ветлечебница есть, я приметила вывеску, когда мимо ходила. Бегу, а сама приговариваю: «Потерпи, миленький, потерпи, рыженький, сейчас, сейчас».
Ветеринар оказался молодой, спокойный, Игорем звали. Осмотрел Маркиза, ощупал лапу, тот даже не вырывался, только утробно ворчал. «Абсцесс, классика, наши коты-задиры по-другому отношения не выясняют», сказал доктор. «Будем вскрывать, чистить, колоть антибиотик. Жить будет, не переживайте. Крепкий кот, видно, что ухоженный».
Ухоженный. Я аж приосанилась от этого слова, будто меня похвалили.
Доктор увёл Маркиза в смотровую, а я осталась одна на кушетке в коридорчике. Сидела, сцепив руки на коленях, и ловила каждый звук из-за двери. Только бы выходили, думала, только бы не зря я его тащила через два квартала. За два года этот рыжий разбойник стал мне роднее иных людей, хоть и не мой вовсе. Смешно сказать, а я сидела и молилась за бродячего кота, как за близкого человека.
Доктор увёл его обрабатывать, а я осталась ждать в коридорчике, на кушетке. И тут дверь распахнулась, и влетела женщина. Запыхавшаяся, в наспех накинутом плаще, лет шестидесяти, с добрым испуганным лицом.
«Доктор где? Кот тут рыжий не у вас? Маркиз! То есть… Рыжик! Большой, ухо рваное! Я весь двор обегала!»
Я смотрю на неё и ничего не пойму. «Какой Рыжик?» говорю. «Тут мой Маркиз, рыжий, ухо рваное».
Мы уставились друг на друга.
Вышел доктор Игорь, вытирая руки, и переводил взгляд с меня на неё, с неё на меня. И вдруг улыбнулся, всё поняв раньше нас.
«Так, дорогие мои хозяйки», сказал он. «А кот-то, похоже, у вас один на двоих. Рыжий, крупный, ухо левое надорвано, на задней лапе старый шрам. Он?»
«Он», сказали мы хором.
Оказалось вот что. Эта женщина, Галина, живёт в соседнем подъезде, на втором этаже. И к ней Маркиз ходит ровно так же, как ко мне. Только она его Рыжиком зовёт и кормит с другой стороны дома, у себя под окном. Уже года полтора. Он, прохвост, наладил себе две квартиры на полном довольствии и горя не знал. Утром у меня позавтракает, днём к ней на обед, вечером опять ко мне. А когда «пропадал» у меня на три дня, он, оказывается, преспокойно гостил у Галины. И наоборот.
Мы с ней сначала и не знали, смеяться или обижаться. Будто застукали общего ухажёра на двойной жизни.
«Я-то думала, он только мой», сказала Галина растерянно. «Я ему свитерок старый в коробку постелила, он у меня на балконе ночует в холода».
«А я ему отдельную полку в холодильнике завела», призналась я.
И тут мы обе расхохотались. До слёз. Стоим в этом коридорчике, две немолодые женщины, и хохочем, как девчонки, над рыжим мошенником, который обвёл нас обеих вокруг лапы.
«Вот паразит», утирала слёзы Галина. «А я-то всё гадаю: чего это он у меня через день куда-то девается? Загулял, думаю, кот молодой, дело житейское. А он, оказывается, на два дома устроился, ухажёр рыжий».
«На два стола», поправила я. «И ведь ни в одном глазом не моргнёт, ни тени совести на наглой морде».
Доктор за стойкой только головой покачивал, глядя на двух хохочущих женщин, которые минуту назад были готовы не поделить кота.
А доктор Игорь, посмеиваясь, выписал счёт. Один. И протянул его, лукаво так, посередине между нами.
«Лечение, перевязки, антибиотик. Раз хозяйки две, делите пополам. По-честному. Вы за него теперь обе в ответе».
Вот этот счёт на двоих нас и породнил.
Мы вышли из лечебницы вместе. Сели на лавочку у входа, потому что расходиться почему-то не хотелось. И проговорили часа два. Выяснилось, что живём мы с Галиной, считай, дверь в дверь, в одном дворе, столько лет, а в лицо друг друга и не знали. Она тоже одна. Мужа давно нет, сын в Германии, наезжает раз в год. Дни такие же тихие, как у меня. И так же она прикипела сердцем к бродячему коту, потому что больше было не к кому.
«Знаешь, Тоня», сказала она мне, когда мы уже расходились по подъездам, «я ведь его кормила, а сама с ним разговаривала. Про всё рассказывала. Он один меня и слушал».
«И я», говорю. «И я».
Маркиз поправился. Через неделю забрали мы его от доктора, уже хромающего, но снова нахального, и решили: пусть так и живёт на две квартиры, раз ему любо. Только теперь мы про это знаем обе и в обиде не держим. Завели даже общую тетрадку, кто когда его глистогонил да от блох капал, чтоб не задвоить. Смешно сказать, кота на двоих ведём, как бухгалтерию.
Доктор Игорь, к которому мы теперь ходим чуть не как к родне, посмеивается: за двадцать лет, говорит, практики первый раз вижу кота с двумя любящими хозяйками и двумя мисками. Везучий, говорит, зверь. А я про себя думаю: это не он везучий. Это мы с Галиной.
Но дело-то, конечно, не в коте.
Мы с Галиной теперь не разлей вода. Ходим вместе в магазин, в поликлинику, на рынок за рассадой. По вечерам то она ко мне на чай, то я к ней. Телефон мой, который раньше неделями молчал, теперь нет-нет да и звякнет: «Тонь, ты дома? Я пирожков напекла, спускайся». И я бегу, накинув кофту, через двор, в соседний подъезд. И на душе тепло.
А по весне мы с ней вместе вскопали клумбу под нашими окнами, ту, что годами стояла заброшенной, заросшей бурьяном. Посадили бархатцы да настурцию, у Галины рука лёгкая, у неё всё принимается. Теперь весь двор любуется, соседи спрашивают, кто это расстарался. А мы переглядываемся и помалкиваем, пусть гадают. Маркиз же лежит посреди этой клумбы, как султан на подушках, развалившись на солнце, и щурится: это всё, дескать, благодаря мне затеяно. И ведь не поспоришь.
А осенью я снова слегла, как тогда, зимой. Только теперь всё было по-другому. Галина забеспокоилась, что я не отвечаю на звонки, и прибежала с ключом, который я ей загодя отдала на всякий случай. Варила мне бульон, ставила компрессы, бегала в аптеку за лекарствами. Сидела у моей кровати и читала вслух газету, а я слушала её голос и думала: вот оно. Вот ради чего, оказывается, всё затевалось. Чтобы было кому подать тот самый стакан воды.
Я часто думаю: это ведь Маркиз нас свёл. Рыжий, хитрый, ни одной из нас по-настоящему не принадлежащий. Он ходил между нашими одинокими окнами, как ниточка, и сшивал, сшивал, пока не сшил наконец две тоскливые жизни в одну, на двоих, тёплую.
Иногда, чтобы перестать быть невидимой, не надо ничего великого. Надо просто кого-то кормить. Хоть кота. А там, глядишь, и человек найдётся.
Галина говорит, что нам с ней крупно повезло. А я думаю иначе: не повезло, а просто мы вовремя не закрылись. Можно ведь от тоски запереться в четырёх стенах и никого на порог не пускать, ни кота, ни соседку. А можно вынести на балкон лишнюю мисочку. С неё, бывает, и начинается спасение.
Скажите, а у вас в жизни бывало, что близкий друг или хороший человек появился совсем нежданно, через какую-нибудь ерунду, через случай, которого вроде и быть не должно? Расскажите, как вы познакомились. Я теперь верю, что добрые встречи приходят самыми невероятными путями.
Если вам по сердцу истории, в которых одиночество вдруг отступает, оставайтесь со мной. У меня их ещё много припасено.