Принято считать, что монархию в феврале семнадцатого свалили бунтующая улица, думские говоруны да измена столичного гарнизона. Оно, конечно, отчасти и так. Да только на самом деле решающий удар нанесли не крикуны с красными бантами, а люди в золотых погонах.
И первым среди них не какой-нибудь либеральный болтун, а лучший военный ум империи, начальник штаба Верховного, генерал Алексеев. Тот самый, что был обязан государю всем.
История эта, согласитесь, посложнее газетной, тут ведь не злодей с кинжалом, не подкупленный иудушка, не интриган с холодными глазами. Тут — честнейший служака, работяга, бессребреник, человек безупречной репутации. И вот именно его подпись стоит под бумагой, обрушившей трёхсотлетнюю династию. Как же так вышло? Давайте по порядку, ведь сегодняшний наш герой того стоит…
Из солдатских детей
Будущий мозг русской армии Михаил Васильевич Алексеев родился 15 ноября 1857 года (по разным данным, в Тверской или Смоленской губернии) в семье, прямо скажем, не блестящей. Отец его был из простых солдат, что тянули лямку по двадцать пять лет. Выслужился из нижних чинов в офицеры, оборонял Севастополь. Геройский, видать, был старик. Но ни поместий, ни родового герба, ни связей при дворе сыну оставить не мог…
И что же сей солдатский сын?
А ничего, он пробился сам. В шестнадцать лет стал вольноопределяющимся в полку, затем младшим офицером в Казанском пехотном, понюхал пороху на турецкой войне. Потом была Николаевская академия Генерального штаба, которую помянутый Алексеев в 1890 году окончил первым по списку. Первым! Не из родовитых шаркунов, а из солдатских детей. Получил Милютинскую премию, остался профессором.
В армии, где карьеру делали через связи, через гвардейские полки, через нужное родство, — этот пробился одним горбом. Одной головой. Сами понимаете, чего сие стоило человеку без покровителей…
И ведь не озлобился, не зачерствел. Остался до седых волос работягой без амбиций, таким, что хоть в музей ставь как образец служаки старой школы.
Говоря современным языком, он выбился наверх сам, вопреки системе, а не благодаря ей. Таких не любят. Таких терпят, потому что без них не обойтись.
Мозг армии
А обойтись без него и впрямь не могли.
Грянула Великая война. В августе 1914-го Алексеев стал начальником штаба Юго-Западного фронта, и именно он стал подлинным архитектором Галицийской победы, единственной крупной русской удачи того тяжкого года. Австрийцев расколошматили так, что Вена долго не могла опомниться.
А кто планировал? Скромный, сутулый, вечно простуженный генерал в очках, не вылезавший из-за карт…
И тут позвольте маленькую, но красноречивую зарисовку. Иные блестящие командиры той войны щеголяли в орденах, давали интервью, вертелись при дворе, пеклись о славе. Оный же сидел над картами в потёртом кителе, спал по четыре часа и славы не искал вовсе. Аскет, бессребреник, трудяга. Что характерно, такие и тянут на себе всякую большую войну — покуда блестящие господа красуются на парадах.
В августе 1915-го государь Николай Александрович сам принял Верховное главнокомандование и сделал помянутого Алексеева своим начальником штаба.
Вот тут и началось самое любопытное.
Дело в том, что царь в военном деле был, мягко говоря, не Наполеон. И всё реальное управление гигантской армией сосредоточилось в руках Алексеева. Государь занимался кадрами да присутствовал для виду; операции же, снабжение, стратегия, переброски миллионов людей — всё это тянул на себе начальник штаба. В буквальном смысле — мозг всей русской военной машины.
Работал он, по свидетельству современников, страшно на износ, через силу, не щадя ни здоровья, ни глаз. Знавшие его поминали редкостную память, ясность и простоту мысли: всё сложное он умел разложить по полочкам и объяснить. А ведь это, прошу заметить, и есть высший дар штабиста.
Ценное свойство. И заметьте — ни молвы о честолюбии, ни о позёрстве, ни о придворных играх. Чистый труженик. Дадим слово и генералу Николаю Головину, генерал-квартирмейстеру Ставки, человеку, Алексеева знавшему вблизи:
«Генерал Алексеев был выдающимся представителем нашего Генерального штаба».
И ведь не подмажешься к такому. Бессребреник был редкостный. Известно, что максимум придворной дерзости, на какую он отваживался, это уклоняться от приглашений к царскому столу, когда в Ставке гостила императрица Александра Фёдоровна.
Не любил он сию немку и её распутинское окружение и не скрывал. По-своему честно, прямо скажем.
Именно Алексеев поддержал в 1916-м дерзкий замысел Брусилова и грянул знаменитый прорыв, лебединая песня старой армии. Казалось бы, вот опора трона, вот гранитный камень, на котором всё держится. Вернее человека во всей империи и сыскать трудно…
Казалось бы…
Телеграмма
А теперь — к главному. К тем дням, что перечеркнули всю его безупречную жизнь.
Февраль 1917-го. В Петрограде уже вовсю хлебные бунты, переходящие в революцию. Гарнизон бунтует, Дума мутит воду, государь застрял в дороге между Ставкой и Царским Селом. И в этот момент вся реальная власть в стране оказалась, по сути, в руках одного человека — начальника штаба, сидевшего в Могилёве. Армия слушалась его.
Из Петрограда летит депеша за подписью думского председателя Родзянко: спасти-де положение способно лишь одно — уход государя с престола в пользу сына-наследника. Как тут надлежало поступить верному слуге трона? Подумайте сами.
Да хоть бы промолчать. Хоть бы не вмешиваться.
Алексеев поступил иначе. Второго марта 1917 года из Ставки ушла его телеграмма, разосланная всем главнокомандующим фронтами: Николаю Николаевичу на Кавказ, Брусилову, Эверту, Сахарову. Суть проста: государь, мол, должен отречься, дабы спасти армию и довести войну до победы, а вас, господа генералы, прошу высказать своё мнение.
Догадываетесь, чем кончился сей опрос?
Все как один высказались за отречение. Все вернейшие, все обласканные, все осыпанные чинами и орденами. Прямо-таки трогательное единодушие…
И когда эту пачку единодушных телеграмм положили перед Николаем в Пскове, он сломался. Против улицы он, может, и устоял бы. Против собственных генералов — нет.
А как тут устоишь? Когда тебе в спину дышит не толпа с красными флагами, а весь генералитет, вся военная верхушка, все, кому ты доверял фронты и армии. Это уже не бунт. Это приговор, вынесенный своими.
Что характерно, манифест об отречении, подписанный вечером того же дня, чуть ли не дословно повторял формулировки алексеевской телеграммы. Вдумайтесь: бумагу, отрекавшую царя от престола, по сути сочинил его же начальник штаба.
Историк Георгий Катков сказал об этом точно: в те дни Алексеев перестал быть послушным исполнителем при монархе и взял на себя роль посредника между государем и взбунтовавшимся парламентом. Посредник! Начальник штаба армии — посредник между царём и Думой. Дожили!
А ведь по присяге его дело было простое: воевать да государю служить. Не рассуждать о судьбах династии, не взвешивать, кому сидеть на троне, не играть в политику с думскими краснобаями. Солдат он был — пускай и в генеральских погонах. Но в роковую минуту солдат возомнил себя государственным мужем. И тут уж пиши пропало…
По моему глубокому убеждению, вот тут и кроется главная драма. Алексеев искренне верил, что спасает Россию и фронт. Что без царя война пойдёт ладнее, что Дума образумит страну, что генералы удержат армию. Он был умнейший человек и поверил болтунам, как мальчишка.
В этом и состоит сей горький парадокс. Чем умнее человек в своём деле, тем легче он порой попадается на удочку в деле чужом. Алексеев был гениальным штабистом и сущим младенцем в политике. Карты фронтов читал как открытую книгу, а в карты политических интриг не разобрался вовсе. Думские говоруны обвели его вокруг пальца, что называется, на голубом глазу.
Вспомните: ему обещали порядок, а принесли хаос. Сулили крепкую власть, а вышла керенская говорильня. Он-то полагал, что меняет слабого царя на сильное правительство… А выменял трон на пустое место, в которое тут же хлынула анархия.
Без укора
И вот ведь какая горькая деталь.
Сам государь, уже свергнутый, уже арестованный, на Алексеева не озлобился. По свидетельствам тех, кто видел его в те мартовские дни, Николай по-прежнему поминал своего начальника штаба без злобы и упрёка. Ни проклятия, ни обиды. То ли не понял до конца роли своего начштаба, то ли по христианскому смирению простил…
Вот она, ирония судьбы: жертва не винит, а виновник терзается. Обыкновенно бывает наоборот.
А ведь было что прощать. И ещё как было!
Именно Алексеев несколько дней спустя объявил государю, что тот отныне под домашним арестом. Именно его подпись стоит под этим распоряжением. Вчерашний верный слуга стал его надзирателем, пусть и поневоле, пусть и по приказу новой власти. Картина, мягко говоря, не из тех, что вешают в парадной зале.
Прозрение пришло позже. И было оно страшным.
Когда стало ясно, во что обратилась «спасённая» Россия - в развал, в хаос, в керенщину, а там и в октябрьский обвал, - Алексеев схватился за голову. Сохранилось его покаянное признание, которого в монархических кругах ему так и не простили. Смысл был такой: никогда, мол, не прощу себе, что поверил искренности некоторых людей, послушался их и отправил ту самую роковую телеграмму о государевом отречении.
Вот так. Сказано не врагом, не обличителем, а самим виновником, в трезвом и горьком уме. Тот, кто это произнёс, не оправдывался, он каялся. А каются, как водится, не злодеи, а люди совести, осознавшие непоправимое.
С чистой совестью
Что было дальше — известно. Большевики, разгон, похабный мир…
И тогда помянутый Алексеев, уже старый и больной, сделал последнее, что мог. Он отправился на Дон и принялся сколачивать из горстки офицеров ту самую Добровольческую армию, зерно всего Белого движения. Сам, без денег, на голом упрямстве, под чужими именами, тайком переправляя на юг бывших своих офицеров. Создавал армию заново — ту, которую невольно помог развалить.
Зачем? Он сам объяснил скупо и страшно:
«Мы всегда успеем погибнуть, но сначала надо сделать всё достижимое, чтобы погибнуть с чистой совестью».
«С чистой совестью» — вот, если рассудить, и весь Алексеев в одной фразе. Человек, обрушивший трон по роковой ошибке, последние силы клал на то, чтобы хоть кровью своей этот грех замолить.
Чистой совести, впрочем, судьба ему не отмерила. Замаливать пришлось недолго…
В наше время сказали бы: человек всю жизнь строил здание, а под старость сам же подложил под него фитиль, да потом голыми руками пытался погасить пожар.
Поздно! Огонь уже гулял по всем этажам.
В Ледяной поход, в кубанские степи, он ушёл уже совсем хворым стариком. Осенью 1918-го, восьмого октября, генерал Михаил Васильевич Алексеев слёг в Екатеринодаре — скоротечная болезнь лёгких сожгла его за считанные дни. Простились с ним в войсковом соборе. А когда и белых оттеснили с юга, его супруга, оберегая имя мужа от поругания, увезла его в Сербию — там, в Белграде, мозг русской армии и обрёл последний покой. На чужбине. Под чужим небом…
Вдумайтесь в сей горький итог. Сын солдата, защищавшего Севастополь, лёг в землю не на родной земле, за которую бился отец, а в далёкой балканской столице. Россия, которой он отдал всю жизнь, не нашла для него и сажени собственной почвы. Так распорядилась смута, которой он сам, по роковой слепоте, отворил ворота…
Кем же он был — предателем или жертвой? Иудой в погонах или пленником безумного времени?
И тем, и другим. В том-то вся и беда.
Бывают эпохи, когда самый умный оказывается самым слепым, а вернейший — невольным разрушителем того, чему присягал. Алексеев не продавал царя за тридцать сребреников, он его погубил из лучших, как ему мнилось, побуждений! И это, прошу заметить, куда страшнее обычной измены.
Подлеца хоть проклясть легко, а что делать с честным человеком, который своими руками, с чистым сердцем и ясной головой, спустил державу под откос?
Сдаётся мне, в том и горчайший урок семнадцатого года. Державы рушат не одни лишь негодяи. Куда чаще их рушат благонамеренные умники, искренне уверенные, что творят добро. Уж лучше бы Алексеев в тот роковой день оказался поглупее да потрусливее. Глядишь, и промолчал бы…
Думайте сами. Я вот до сих пор не надумал…