все главы здесь
Часть 1 здесь
Глава 13
Каждый шаг по хате отдавался в пояснице, в животе, в груди. Ноги подкашивались, перед глазами все плыло, стены то сходились, то разъезжались, и Насте все время казалось, что еще чуть-чуть — и она упадет прямо здесь, на глиняный пол.
«Бабка не дасть», — полыхнула спасительная мысль.
Лукерья была рядом. Иногда придерживала под локоть, иногда только шла следом, не касаясь, но своим присутствием удерживая Настю на ногах.
— От так, — говорила она спокойно. — Иди, унуча. Иди, милмоя.
Настя шла, прикусывая губу до крови, и только шептала про себя, сбиваясь:
— Господя… Матерь Божия… не дай… не дай…
И когда, наконец, бабка сказала:
— Хватить. Ложиси таперича снова.
Настя опустилась на кровать так, будто прошла не по хате, а по всей своей жизни — от самого детства и до этого страшного, тянущегося вечера и ночи, где каждый шаг давался ценой боли, страха и тихой, упрямой надежды.
И вдруг Настю скрутило так, что она даже не сразу поняла, что с ней происходит: тело словно само вывернулось вперед, живот свело в узел, горло обожгло, и из него хлынула рвота — вонючая, тяжелая, безудержная, до слез, до темноты в глазах, будто все, что в ней было живого и неживого, теперь выходило наружу разом, без спроса и жалости.
Она не успела ни охнуть, ни перекреститься — только судорожно вцепилась пальцами в край лавки, боясь упасть.
Бабка Лукерья стояла рядом, не суетясь, лишь слегка придерживая за плечо, и медленно и горестно качала головой.
Внутри у нее, под этим спокойным лицом, мелькнула мысль короткая, тяжелая, как удар: «Худо… ой худо… не надоть бы ентого…»
Настю продолжало выворачивать, и с каждым новым спазмом ей казалось, что она истончается, что в ней остается все меньше и меньше сил, что еще чуть-чуть — и она рассыплется, как пересохшая глина, и уже не соберется обратно.
Она слышала, как бабка что-то бормочет себе под нос — не молитву точно, а что? Настя на знала.
И от этого становилось еще страшнее, потому что если уж Лукерья так вздыхает, значит, дело и впрямь неладное.
Когда рвота наконец отпустила, Настя обессиленно повисла на бабке, вся дрожа, холодная, с ватной головой, и только тогда до нее дошло: это не просто боль и не просто роды — это уже та самая грань, за которой, как ей все чаще думалось в этот день, можно и не вернуться.
Бабка Лукерья подвела Настю к кровати почти на руках — не таща, не поднимая, а как-то сразу, всем телом подставившись, приняв на себя ее вес и дрожь, и уложила бережно, словно укладывают не взрослую бабу, а малого ребенка, уставшего до самого дна.
Настя все же успела перекреститься — неловко, спутанно — и тут же провалилась в сон, короткий, глубокий, как глоток воды после долгой жажды, без снов, без боли, без мыслей, будто кто-то на миг выключил в ней все, оставив лишь дыхание.
Лукерья постояла рядом, прислушиваясь — к дыханию, к сердцу, к самой тишине хаты. Потом чуть заметно улыбнулась, краешком губ, впервые за все время.
— От и ладно… — прошептала она самой себе. — Иной раз и малость сна — а такую пользу принесеть, што и не ждешь.
…За окном ночь стала редеть, темнота отступала нехотя, уступая место серому свету.
Бабка устала. Устала так, как устают не телом даже, а нутром, до ломоты в костях, до пустоты в голове. Но сейчас ей не до отдыха было — она сидела, не раздеваясь, не прикрывая глаз, вся собранная, как перед решающим ударом, и ждала.
Когда первый блеклый свет тронул окно, будто кто-то осторожно провел ладонью по стеклу, дверь в хату тихо скрипнула, и вошел дед Тихон.
Вошел осторожно, на цыпочках почти, стараясь не потревожить вдруг образовавшуюся тишину. Лукерья подняла на него глаза и одним взглядом спросила: «Чевой тебе?»
Дед молча подошел ближе и протянул ей склянку — маленькую, темного стекла.
— От, — сказал он негромко. — Для силы тебе, Луша. Умаяласи ты, поди ж. Чую. Выпей сама. Чай, не спала совсема.
Лукерья посмотрела на склянку, потом на него — долго, внимательно, и в этом взгляде было все: и усталость, и благодарность, и то редкое, тихое тепло, которое приходит, когда рядом человек, понимающий без слов.
…Утро входило в хату медленно, будто не решаясь нарушить ночную тишину. Сначала посветлели щели в ставнях, потом серый свет осторожно лег на печь, на лавки, на лица спящих детей.
Настя лежала неподвижно, бледная, с влажными висками, и только по тому, как поднималась и опускалась грудь, можно было понять, что она еще здесь. Иногда она открывала глаза, смотрела в потолок и снова закрывала — сил говорить, кричать, молиться уже не было.
Лукерья вышла во двор. Мартовский рассвет стоял над приютом особенный — не яркий, не резкий, а мягкий, разлитый по небу тонким молоком. Кромка леса темнела ровной полосой, как нарисованная углем, и над ней уже начинало проступать розоватое дыхание утра. Сосны стояли неподвижно, высокие, строгие, и казалось — слушали. Где-то далеко коротко крикнула птица, потом снова тишина, такая глубокая, что слышно было собственные шаги по подмерзшей земле.
Во дворе было еще сыро от ночи. Земля темнела, припорошенная остатками подтаявшего снега, воздух стоял холодный, с тем особым мартовским запахом — близкой весны.
Лукерья только ступила за порог, вдохнула поглубже — и тут же услышала торопливые шаги.
Степан выскочил из хаты деда Тихона в одной рубахе.
«В штанах, — отметила бабка машинально. — Значить, и не ложилси. Да уж, рази лягешь, коли такое дело».
Он подбежал к ней почти вплотную, глаза воспаленные, лицо осунувшееся, будто за ночь постарел сразу на несколько лет. Дышал часто, рвано, словно боялся не успеть спросить.
— Родила? — выдохнул он, хватая бабку взглядом. — Ладно усе? Скажи…
Лукерья нахмурилась, даже рукой махнула — отсекая дурное.
— Да ты чевой, Господь с тобой, Степа, — строго сказала она. — Она жеть перворазка. А она ить так быстро не рожають.
Он будто не сразу понял.
— Как не быстро? — переспросил хрипло. — С вечера ить… бабка…
— Так енто и есть — быстро хошь ты! — отрезала бабка. — Ишь какой! С вечера! Не торопи ты жисть. Погодь малость ужо. Немного осталоси. Совсема.
Степан сжал кулаки, опустил голову, постоял так секунду:
— Ты… ты скажи, — выговорил он тихо, — она терпить?
Лукерья посмотрела на него внимательно:
— Терпить, — сказала она просто. — Как надоть терпить. Настя справна баба. Не мельтешить зазря. Ты иди покудова. Не мешай ни ей, ни мене. Молиси вона лучша.
Он кивнул, не споря, сделал шаг назад, потом еще один. Остановился, перекрестился неловко, по-мужицки, и только тогда отошел в сторону, к забору, где и остался стоять — лицом к хате, не сводя глаз с окон.
Лукерья постояла, покачала головой, вдохнула холодный воздух, будто собираясь с силами, и вернулась в хату.
Настя лежала все так же. Но взгляд у нее изменился. Так показалось внимательной Лукерье. Она повернула голову к бабке и тихо, почти шепотом сказала:
— Бабусенька… готовая я.
Лукерья подошла ближе, внимательно посмотрела, кивнула коротко:
— Вижу.
Дальше все пошло быстро и тихо, без лишних слов, как будто время сжалось в одну точку. Лукерья действовала уверенно, осторожно, с той старой, глубокой точностью, которой нельзя научиться — только прожить. Руки ее были спокойны, взгляд собран.
Настя уже не кричала — только дышала, коротко, рвано, цепляясь за край простыни.
И наконец Лукерья выхватила ребенка, мокрого, теплого.
— Девка… — выдохнула она и крепче прижала к себе, задержала взгляд, будто не веря увиденному, и медленно провела ладонью по крошечному телу, проверяя дыхание, тепло, жизнь.
Пальцы ее замерли. Она не сказала ни слова.
Только подняла глаза — на Настю, потом на Красный угол хаты, будто ища там ответ, которого не было.
И в этой короткой, звенящей тишине ее лицо стало другим: не строгим, не спокойным — а испуганным. Такой Настя еще никогда бабку не видела.
Милмои, благодарствую Вама, што вы мене подсобляете. Барин наш, Дзен, совсема о нас не заботитси(((
мабуть, севодни ктой-то захочеть — таки здеси можна 🤣
Продолжение
Татьяна Алимова