VI. Поселки предгорные
Еще в поселке Михайловском, когда я беседовал с старостой, мимо нас проскакала по улице самая настоящая европейская амазонка "со шлейфом" -- молодая особа на дамском седле. При виде подобной "культуры" я был удивлен чрезвычайно, и получил объяснение, что это дочь местного немца -- известного кругом пчеловода, живущего по ту сторону речки, к востоку верстах в двадцати. Там, как оказывается, поселились и наши крестьяне, -- без всякой за это доплаты, не в пример кугартским соседям, и даже бывший артист -- Московской, как кажется, оперы... Немец, крестьяне, актер, да еще в роли переселенца, -- слишком заманчивая "комбинация колонизации", и, конечно, из селения Дмитриевского направляемся прямо туда. После стольких верст в экипаже, с удовольствием сижу на седле, недоумевая, впрочем, пока, почему нужно именно здесь ехать верхом, каких-нибудь 4 версты до Солдатского -- ближайшей цели нашей экскурсии -- по хорошей и ровной дороге. И кроме того, с проводниками -- крестьянами "потусторонними"... Но стоило нам подъехать к Кугарту, и я уже не удивлялся. Представьте себе пропасть глубиною в 50 сажен с почти отвесными стенками, а внизу мчится какой-то сумасшедший поток, называемый ошибочно речкой, с подобием мостика через него из нескольких тоненьких жердочек. И здесь именно нужно переправляться...
Правда, тропа для подъема и спуска образовала собою зигзаг и таким образом получилась "отлогость", примерно градусов в 40; правда, лошади были наезженные, и лишь сравнительно редко из-под их ног срывались и летали куда-то вниз камни, -- бесспорно, опытными были и проводники, усердно вначале крестившиеся, но для людей непривычных даже такие гарантии не обращают этот спуск в удовольствие. Особенно в первый момент, когда ваш конь ступает непосредственно в пропасть и сразу начинает сползать, между тем как взглянуть на дорогу представляется совсем невозможным: по крайней мере мне лично казалось, что голова уже кружится, а кстати и седло подается вперед, значит, грозит оборваться... Но вот медленно съехали, стали. Отдыхают и люди, и лошади, сердце бьется не совсем равномерно. И уже пустяком, по сравнению, кажется переезд через мостик, на который в обычных условиях не ступил бы и одною ногою. Теперь же, в предчувствии новых мучений подъема, решительно отвергаю предложение проводника сойти с лошади -- "не ровен час -- мост не удержит", и еду верхом через жерди, положенные без всяких подпор и танцующие в это время какой-то отчаянный танец. Впечатления почти никакого! Зато подъем -- хуже спуска, так как теперь больше боишься за лошадь, видишь, с какими страшными усилиями она выкарабкивается, а назад оглянуться не смеешь, и только цепляешься за седло и за гриву, чтобы не полететь вниз без лошади. До "той стороны", казалось, рукой подать, а переправлялись мы около часа. И первый вопрос, мною заданный у поселка Солдатского, был о том, нет ли обратно другого пути. Но сюда и отсюда проехать возможно только одной переправою, и, таким образом, предстоит обязательно еще раз испытать ее прелести. Поселок Солдатский образован, как и все остальные, на отрезках от киргизского пользования и заселен переселенцами, большею частью "арендовавшими" здесь же раньше посевы и пастбища, или просто спокойно и даром сидевшими на землях, считавшихся кочевыми и до сих пор бесхозяйных. Но после оформления самовольного переселения и распределения между населением наделов, таковых не хватило на наличные души, и многие из них оказались в худшем нежели раньше положении, оставшись уже на официально выясненной "чужой" земле, и лишенными всяких иллюзий. С другой стороны, однако, такое положение вещей дало возможность переселенческой организации выбирать крестьян для Солдатского, во избежание повторения примеров поселков, устроенных раньше без всякого разбора засельщиков, и потому с трудом развивавшихся. Однако на участке Солдатском подбор по качеству труден, ибо все переселенцы одинаково достойны устройства: чтобы перебраться сюда через пропасть, нужно было много здоровой решимости, и это одно обстоятельство обусловило хороший состав. В числе первых счастливцев, получивших казенную землю, оказался и артист русской оперы, и вот господин с театральной фамилией сделался местным помещиком. Кажется, ему отведен здесь "дворянский" участок, десятин приблизительно в 70, -- кажется, понятие о земледелии этот певец имеет достаточно смутное, но носит он форму чиновника, очевидно, без права на это, и требует особого уважения и необычных переселенческих льгот со стороны администрации; получая же справедливые отповеди, вечно жалуется на нее первому встречному, и строит... воздушные замки. Мое знакомство с ним, к сожалению, не состоялось -- он с претензией на одного из чиновников только что отбыл в Ташкент. А тем временем от местных крестьян, оставшихся ныне за флагом, пришлось выслушивать невыполнимые просьбы о ничтожном хотя бы наделе. Предлагают им, за сплошным заселением участка, перебираться куда-то на другие отрезки, а всем хочется именно здесь основаться. Обыкновенная история при ликвидации самовольства. Хорошо жить в Солдатском! Так, по крайней мере, утверждают крестьяне, хотя село еще даже не закончено стройкою. Больно земля хороша, лесу много, -- климат превосходный, ягода, дичь и луга... Действительно, это уже не оранжерейная местность, уже не долина, но приближение к настоящим горам, фауна и флора предгорий -- 4.500 футов над уровнем моря при благоприятнейшем общем местоположении в смысле защиты от засушливых ветров, что, в связи с толстым слоем плодородных перегнойных почв, делает Солдатское естественной житницей Андижанского уезда. Нисколько не убоявшись головоломных препятствий в виде обрыва и стремительной речки, как бы стороживших богатства участка, на него прибыл и сел -- простой киевский, воронежский и полтавский крестьянин... Волоком перетащил через пропасть жену, детишек, кой-какие орудия, и стал делать опыты разных посевов. И вот, эти опыты сразу же выяснили совершенную здесь ненадобность полива не только пшеничных посевов, но даже большинства огородных культур, за исключением разве капусты. Ко времени устройства "по форме" этих действительно пионеров культуры, переселенческой организации оставалось лишь констатировать факт, что здесь без орошения искусственного растет, например, даже просо, что родники тут великолепного качества, и что нужно лишь построить колодцы. К этому уже и приступлено, получившим же наделы крестьянам -- числом 77 -- отведено по 19 десятин отрубных, в том числе 1 поливная -- под усадьбу. Еще ко времени устройства поселка Солдатского, его жители, в качестве простых "самовольцев", успели развить свою посевную площадь до 5--6 десятин на семью, и уже обладали 4 головами крупной скотины на двор. Не стоит ли над всем этим задуматься?.. Во всяком случае, не удивительно, что здешняя природа, девственная и богатая, так по вкусу пришлась переселенцам, и посевы их сразу же дали результаты прекрасные. Поднявшись еще над поселком, миновав бугры овса и пшеницы, подъезжаем к "имению" Метца -- того лучшего пчеловода в округе, дочь которого так отважно скакала чрез селение Михайловское. Типично немецкое хозяйство, но не надельное, на этот раз, как у певца, а на земле, от казны арендованной. К сожалению -- ибо во всем образцовый порядок, чистота и, конечно, довольство, -- полная прочность хозяйства на зыбком арендном фундаменте. Ловкая амазонка -- теперь гостеприимнейшая хозяйка, и нет возможности отказаться от сытного многоблюдного обеда, от великолепного меда, от всевозможных домашних варений, солений, печений. Пчеловоды люди простые, а между тем тут же в саду душ для купания, цветники, -- словом, прекрасная дача с удобствами даже на вкус европейский. Пасека -- последнее слово искусства, причем, по утверждению Метца, любая пчела здесь разводится великолепно, до того подходящи условия климата и обильны естественные полевые цветы. Одна беда для всех здешних жителей -- это отрезанность от внешнего мира. Как вывозить тот же хлеб, и всякие громоздкие вещи, когда единственный путь к рынкам и сбыту -- через кугартскую переправу, доступную только для всадников? Но пока все же кое-как справляются наши удивительные "хохлы" и "кацапы", обратившись временно в горцев, и достигая виртуозности в вьючной упаковке. Однако чем дальше, тем труднее с этим мириться -- потребление и вывоз растут -- да и есть уже разбитые головы -- жертвы, вероятно, излишнего молодечества. И теперь наконец говорят об устройстве колесной дороги силами самих новоселов при помощи переселенческой организации. Тогда, конечно, еще завиднее будет житье в этой местности. Но это -- вопросы все будущего, теперь же мне нужно переправляться обратно по-прежнему, и эта неизбежная перспектива буквально отравила все посещение участка Солдатского и даже хлеб-соль милого Метца. К удивлению, вторичное испытание не произвело уже на меня столь потрясающего впечатления, как первое, -- очевидно, все дело в привычке. В нескольких верстах к северу от поселка Ивановского, куда мы вернулись долиною, течет тот же Кугарт, но уже не в крутых берегах, а потому и переправа через него, хотя и вброд, не представила никаких затруднений: путь наш лежит теперь в горы, которыми мы любовались от гробницы пророка Аюба. С удовольствием приняв легкий душ, неизбежный при переправе через здешние речки, не глубокие, но быстрые и образующие при малейшей задержке течения массу брызг и водяной пыли, сразу начинаем сравнительно отлогий подъем -- опять-таки сплошное удовольствие, так как кругом богатая зелень, посевы. Последние принадлежат здесь частью осевшим или теперь оседающим под влиянием примера переселенцев киргизам, юрты которых среди огородов производят впечатление странное, а частью, уже несколько выше, -- русскому селению Балканскому. Этот поселок, до которого, хотя и с трудом, но все-таки можно, как кажется, доехать повозкою, близок по типу с Солдатским, хотя и значительно меньше -- всего 28 дворов. Те же великолепные травы, отличный ручей для питья, те же посевы под дождь, при перегнойной каштановой почве на толстом лессовом пласте, и даже мед здесь не хуже немецкого. Переселенцы здесь малороссы по преимуществу, того же экономического обеспечения, и столь же симпатично серьезные. С киргизами местными ладят, даже более -- дружны, и вообще всем довольны, без излишнего оптимизма в словах. Текущая забота -- об исправлении и расширении дороги, и замечательная вера в себя, в свои собственные, русские, силы. Переменяем здесь лошадей и поднимаемся все выше и выше, буквально упоенные ароматом всевозможнейших трав и растений. Огромное количество зонтичных, крупных цветов разнообразных оттенков, лучшей пищи для пчел -- душистого эремуруса, целое море травы столь высокой, что наш кавалерийский отряд совершенно в ней прятался. При всем том -- "мягкие" горы, т. е. ни одного камешка, ни одного крутого обрыва, все холмы и холмы, правда, огромные, но в общем не всегда даже и заметен подъем. Но вот с какой-нибудь точки случайно откроется вид хотя бы на ту же Кугартскую низменность, затянутую пеленою тумана, на еле видные потусторонние, южные, горы, где также теперь живут русские -- и поймешь тогда, что взобрались высоко. Солнце печет очень сильно, но о духоте нет и помину. Зато жажда огромная, и с наслаждением припадаю к бурдюку с кумысом, по предложению встречных киргизов. Пил я кумыс много раз, но нигде он не казался таким действительно вкусным, как близ урочища Черное озеро, на вышине 6.000 фут с лишним.
Черное озеро, или, по-здешнему, Кара-Куль, представляет собою возвышенную котловину, окруженную с юга, юго-запада и востока высокими холмами. Эта котловина, видимо, осела во время сильных землетрясений, причем постепенное разрушение зарубцевавшихся краев окружных возвышенностей и ежегодно происходящие обвалы солидных глыб привели, по-видимому, к особенной близости здесь грунтовых вод, что, в свою очередь, делает темно-каштановую, перегнойную почву урочища чрезвычайно влажною, особенно в дождливые годы. Теперь это -- русские хутора переселенческого участка Алексеевского. Показался этот участок пред нами внезапно, после того, как мы два часа с лишним все поднимались по направлению к одинокому дереву, возвышавшемуся над всеми окрестностями и обозначавшему высшую точку перевала. Панорама от этого дерева -- старого грецкого ореха -- открывается действительно дивная. На несколько верст впереди спускается пологими изумрудными скатами та гора, на вершине которой мы стали, а едва ли не весь небосклон занимают на севере могучие снеговые хребты, теперь уж как будто бы близкие, через два-три перевала. Здесь, у вершины, -- прекрасные кленовые рощи, вперемешку с орехами; далее по скату блистают озера, окаймленные богатой растительностью, и около этих роскошных зеркал, как на ладони, -- постройки отдельными группами, посевы овса и пшеницы. Наконец, совсем внизу, еле видно, сверкает какая-то речка.
Постройки и посевы при них -- это и есть Алексеевское, русское хуторское селение, образованное совершенно недавно, также на землях бывшего киргизского пользования. Несмотря на эту недавность, крестьяне уже устроились прочно, ибо и раньше еще они жили здесь самовольцами. Когда сюда вслед за ними явилась переселенческая организация, дело освоения новых земель уже почти завершилось. Уже было, например, крестьянами выяснено, что в некоторой части урочища из-за особенной влажности почвы хлеба не всегда урожайны, тогда как чисто богарные посевы, расположенные по окраинам впадины, легко дают 130--150 пудов пшеницы на десятину. Оставалось принимать эти и другие опытные данные к сведению, и теперь весь участок уже размежеван на 80 хуторов по 40 десятин богарной земли каждый, причем нечего и говорить, что все эти хутора уже заняты. Более того, на некоторых из них еще сидят вместе с теперешними "законными" хозяевами также и самовольцы, на которых не хватило наделов и которые никак не хотят примириться с мыслью, что им нужно убраться... Удачный естественный подбор переселенцев и прекрасные общие условия сделали то, что алексеевцы засевают теперь уже до 10 десятин на семью, и среднее количество крупного скота -- 5 голов на хозяйство. Есть и более удачливые.
Многие, как, например, некий Макаров, завели хозяйства буквально помещичьи, включая сюда скотоводство, да еще и огромные пасеки, расположенные большею частью у озера. Каждый хутор -- недурное имение с отличными данными почвы и климата. Конечно, только немногие сибирские переселенцы получают такие "имения", так как единственный здесь недостаток, к тому же и временный, -- неудобство путей.
Совсем не хотелось уезжать из Алексеевского, настолько сама природа манила к отдыху, настолько хорошее впечатление произвели на меня хуторяне. Вот третий горный поселок, и куда выше во всех отношениях стоить их население по сравнению с населением долины. Там столько всяких отбросов, столько трений, пока жизнь образуется, а здесь -- с первого года удача... Но все же далее следовать нужно, и вот мало-помалу, среди прекрасных посевов, мы спускаемся вниз, к еле видной долине. Уже недалеко от последней обращаю внимание на жалкие строения -- из земли или глины, без окон, низкие, длинные. Оказывается, что это -- "зимовки", т. е. зимние жилища немногих еще оставшихся здесь кочевыми инородцев киргизов. Вид до крайности несоответственный ни общему характеру местности, ни даже временным русским жилищам -- едва ли не дворцам, сравнительно, и тут мне невольно припомнилось, с какими большими трудностями связано в нашей переселенческой практике замежевание в государственный фонд ненужных киргизам излишков в том случае, если на них что-нибудь этими киргизами сделано -- например, посажено дерево. И далее, что смещение этих самых зимовок -- добро бы основательных зданий -- допускается лишь в самых исключительных случаях, как отчаянное, последнее средство, что за это вперед платятся крупные суммы... Крутой, действительно, спуск, и перед нами внизу -- долина Кара-Унгура -- на высоте все же 4.500 футов над уровнем моря -- с речкой того же имени -- не глубокой, но очень быстрой. Переправляемся вброд -- неприятная вещь для слабонервных, вследствие стремительности речного потока настолько, что лошади иногда подбиваются камнями и летят тогда в поток вместе с всадником. Этой весной, например, здесь погиб один из чиновников. По ту сторону речки сразу большая возвышенность, вдоль основания которой, и вниз по течению, едем вплоть до еще нового селения, Воздвиженского, расположенного на берегу, в зоне злаковой степи и в полосе богарных посевов. Этот поселок, теперь в 40 дворов по 33 десятины каждый, возник как и три уже пройденные, и отличается от них только тем, что усадьбы крестьян у реки, а наделы -- несколько дальше и выше, за близлежащим кишлаком Чарваком, по направлению к хребту Арысланбобу. Иначе говоря, здесь отрубная система, и лишь немногие домохозяева могли получить землю близ речки: большинству таковой не хватило.
Около этих удаленных наделов и была назначена наша стоянка. Почему именно там -- я понял только впоследствии, после прибытия на место. Но еще раньше того, я хотел получить объяснение, почему во вновь устроенных русских поселках везде разные размеры наделов на двор при, казалось бы, равных условиях. -- Соответственно качественному сочетанию угодий в пределах каждого отруба и общей площади участка. Так, например, почти везде требуется для усадеб и огородов земля поливная; ее достаточно десятины на двор, но мы будем наблюдать даже случай, когда вследствие недохватки пахотной богарной земли пришлось всю поливную распределить между дворами по шесть десятин на семью, и больше не приселять новоселов. В других случаях ту же роль играет соотношение между сенокосом и пахотью -- при общем, конечно, значении отношения количества переселенцев к предельной емкости данного пространства земли. И правильно поступает переселенческая организация, стремясь не урезывать отрубные наделы.
Источник текста: В. П. Вощинин. Очерки нового Туркестана: Свет и тени русской колонизации. -- СПб., 1914.