V. Русский центр в Фергане
История появления русских в Кугартской долине, обнаруживая характерный черты общей туркестанской колонизации недавнего прошлого, имеет, однако, свои особенности и заключается в следующем. После подавления Андижанского восстания, туркестанская администрация сильно призадумалась над усилением русского элемента в крае, и элемента не городского только, но главным образом сельского. Это было в конце девяностых годов, когда "легче верблюду было пройти чрез игольное ушко", нежели легальному переселенцу водвориться на полях Туркестана, за полным официальным отсутствием свободных казенных земель. Но вопрос был поставлен достаточно остро, колонизация Андижанского уезда нашими крестьянами признавалась уже теперь "одною из мер, направленных к предотвращению в будущем проявления мятежных стремлений среди туземного населения", и вышло так, что вдруг сартовское Сузакское общество при поземельно-податных работах отказалось от тысячи с лишним десятин земли, расположенной вдоль берега реки Кугарта... Таким исключительным случаем в практике поземельно-податных учреждений -- нахождением свободной земли -- немедленно, конечно, воспользовались, и в 1899 году здесь основан был первый русский поселок, а в 1900 -- второй, частью из крестьян, проживавших раньше в соседней Сырдарьинской области, частью же из запасных солдат местных войск и только что пришлых переселенцев. Земля была прекрасная -- наполовину поливная, наполовину богарная, т. е. орошаемая естественной влагой, дождями, -- и слух о подобном событии быстро разнесся не только среди русского населения края, но и далеко за пределами Туркестана. Прежде всего, конечно, этим были смущены переселенцы особого типа -- срывающиеся с любого места по первому же, хотя бы и вздорному, слуху о необыкновенной привлекательности какого-нибудь "зеленого клина", "китайской щели", или неведомого острова на Аральском море "около самой низации" (колонизация!). Привыкнув к скитаниям из поселка в поселок, побывавшие едва ли не во всей Азиатской России и нигде не ужившиеся, эти своеобразные номады-искатели нового золотого руна одни из первых явились и в долину Кугартскую -- к счастью, немногочисленные. За ними стали здесь оседать бывшие местные солдаты-запасные, и, наконец, тяжелым обозом потянулись "настоящие" переселенцы, ищущие земли для работы и хлеба, вызванные, быть может, даже и письмами водворенных. Вся эта куча людей пришла в Фергану к тому времени, когда упомянутое исключение из общего правила, в виде "свободной" земли, было совершенно исчерпано, когда первое впечатление от восстания прошло, и когда мест для русских в долине официально уж не было: в начале девятисотых годов. Тем не менее даже сам губернатор говорил вновь прибывшим, что земли в натуре имеются, и, действительно, в той же долине им указывались богарные площади. Переселенцы, ничтоже сумняшеся, занимали "разрешенные" земли, понемногу их обсеменяли, строили хаты и службы, словом, начинали обживаться и на судьбу не роптали. До тех пор, однако, пока не оказалось, что осели они на киргизской (формально) земле, и что "хозяева" заявляют претензии. Некоторые крестьяне стали платить небольшие суммы за пользование, другие, победнее, отказались, -- третьи начали спорить. В результате многочисленных дрязг, губернатор в 1907 году стал просить высшие власти принять меры к прекращению дальнейшего наплыва в Ферганскую область крестьян из России [Данные по колонизации Кугартской долины взяты главным образом из служебного отчета Н. А. Гаврилова "Переселенческое дело в Туркестанском крае" (СПБ., 1911 г.)], но вместе с тем находил нужным и устроить самовольно обжившихся. Последних оказалось в трех уже вновь возникших поселках 453 семьи -- около 2200 душ обоего пола, из коих, правда, лишь 825 семей имели право [Замечательно то, что при всей едва ли не герметической закупорке Туркестана для переселения, в соответствующих случаях все же применялся закон, определявший права на переселение в означенный край. Для этого нужно быть, например, православным, крестьянином и т. д.] на водворение; что же касается до оформления их земельных отношений к киргизам, то было решено приобрести необходимую землю. Но так как купить таковую, считающуюся казенною собственностью и состоящею лишь в пользовании у киргизов-кочевников, для той же казны представлялось немыслимым, то придумано было иное. А именно, за уступку 6.300 десятин, уже занятых переселенцами, киргизам казною было заплочено 136.000 рублей, зачисленных за переселенцами в качестве беспроцентного долга -- ссуды на домообзаводство. Таким образом, за право остаться на казенной земле крестьяне должны были уплатить по 20 рублей с десятины, не приобретя на эту землю никаких больших прав, нежели переселенцы повсеместно, т. е. получив ее лишь бессрочное пользование. И все, конечно, на это пошли, так как слишком много здесь было уже затрачено энергии и даже денег, -- слишком невыгодно было бы вновь сниматься с освоенных мест. Так образовались селения Ивановское (бывшее Кок-Янгак), Михайловское (бывшее Джиригитал) и Дмитровское (бывшее Таран-Базар) -- первое в 15 верстах от Джелалабада, соединенное с ним аллеей из немногих остающихся вязов... Около этой дороги посевы уже не хлопчатника, а самой обыкновенной пшеницы, кубанки; нет уже бесконечных арыков, -- Россия да и только, если бы не горы с обеих сторон, да не встречные азиаты на лошадях и на осликах.
С большим удовольствием подъезжаю к Ивановскому -- будто на родину возвращаюсь. Издалека -- огромная группа деревьев, а ближе... -- и уже летит наша пара (увы -- не тройка) по широкой и тополями обсаженной улице русского села в Туркестане. Сразу вижу, благодаря воскресению, массу народа -- смешанную толпу лиц, наречий, костюмов. Тут и малороссийская плахта рядом с "немецкою" кофточкой, и хохлацкие шаровары "шире Черного моря", и едва ли не рейтузы в обтяжку, рубахи, пиджаки, сарафаны, картузы, бараньи шапки. Действительно, кого только нет в здешних селениях: великороссы и мордва с Поволжья, малороссы из Воронежской, Харьковской и Полтавской губерний и Новороссии, сибиряки и всякий иной люд, сошедшиеся с разных концов России и только случайно здесь рядом осевшие. Эта этнографическая пестрота населения, бросающаяся в глаза даже теперь, после десятка лет совместного жительства, на первых порах, как пришлось тут же выяснить, вызывает известные трения; но, основанные обычно на разных местных привычках к хозяйствованию, эти трения здесь даже небесполезны: под влиянием одинаково для всех новых условий разность навыков мало-помалу сглаживается, и благодаря именно разностороннему коллективному опыту скорее достигается усовершенствование местной культуры, а с тем вместе и благосостояние засельщиков. Внешнее впечатление от первого селения -- Ивановского -- отличное. Расположено оно на поливной земле -- отсюда и обилие растительности, усадьбы просторные, с очень большими дворами, с хорошими почти везде хозяйственными постройками, с нередко крытыми железом домами. Бросается невольно в глаза тот доныне еще мало известный в Центральной России крестьянский "простор", который вообще на окраинах составляет непременное правило для всех старожилов и для переселенцев даже среднего типа. Поэтому и Ивановское раскинулось на огромное пространство. Впрочем, такой протяженности причиной и то обстоятельство, что со времени наделения землею -- в нем число семей увеличилось больше чем вдвое. За пять лет прирост едва ли естественный! Это -- необходимое наслоение в каждом мало-мальски удобном для жизни селении в колонизуемой местности, особенно если она "закрыта" временно для переселения. Крестьянин идет, ищет свободной земли, -- нигде не находит. Куда преклонить ему голову, да еще на чужой стороне? А тут вдруг православный поселок. Примите, ради Христа! Изволь, но за хорошие деньги (100--300 р.)... А не может платить -- и живет батраком либо арендует у кого-нибудь землю или, наконец, с отчаяния пашет очевидно чужую -- авось сойдет как-нибудь. И бывает, что "сходит", вообще же многие села делают себе таким образом из допринятия новых прибывших значительный источник дохода, в ущерб, конечно, общей земельной обеспеченности. Так и в Ивановском: раньше в среднем по 18 десятин на семью, а теперь только по 8 и 9, при одной поливной десятине на двор.
Довольство переселенцев -- примерное. В самом деле: первые годы целинная десятина давала под дождь свыше 100 пудов пшеницы; теперь урожайность уменьшилась, но все же "жить можно", как не без удовольствия заявляют ивановцы, почти поголовно уже разбившие пасеки, садики; многие заводят коров, ибо луга здесь совершенно альпийские, вообще же скотоводство здесь в моде, и крупного скота штук 8--9 уже теперь приходится на хозяйство. Некоторые, что побогаче, арендуют у киргиз десятин 20--30 покоса или даже земли для посева, причем делается это не вследствие малоземелья, а потому, главным образом, что свободной киргизской земли кругом еще очень много, что на нее арендные цены крайне дешевые, а прибыль очевидно большая, так как хлеба в Туркестане почти не сеют и продать его можно здесь дорого. Правда, такое положение вещей нельзя признать совершенно нормальным, так как следствием подобной аренды естественно может явиться привычка связывать увеличение доходности хозяйства с распространением его на поверхности, а не с улучшением качества, -- но особой беды в этом, кажется, нет, так как аренда, например, сенокосной земли свидетельствует о промышленно-скотоводческой предприимчивости переселенцев, обладающих уже даже ныне хорошими по качеству овцами... При этом, понятно, никто не беспокоится, что подобные арендные сделки формально ничтожны, ибо в Туркестане киргизы сдавать в наем свои земли не могут. Аренда везде процветает, и свято везде блюдутся ее условия, но уже теперь чувствуется неудобство такого порядка, а также и того, между прочим, что купить землю у киргизов нельзя, а у сартов -- далеко и слишком дорого.
Посещаю молитвенный дом (церковь еще не построена), захожу к отдельным хозяевам, смотрю их усадьбы, посевы. Слава Богу, домашнее обзаведение несравненно достаточнее, нежели было на родине, и сильно скучают лишь женщины... А между тем в короткой истории селения Ивановского уже были такие моменты, когда крепко задумывались над судьбою и старики, и самые смелые пионеры-хозяева. Это -- в первые годы по образовании поселка, когда жизнь еще не вошла в колею, когда здесь сразу же оказалось немало беспокойного элемента -- из тех, что ищут "зеленого клина", но к труду совсем равнодушны. И лишь время, да большинство односельцев, совсем противуположного склада, сделали в конце концов то, что почти уже все подобные типы либо ушли уже подобру-поздорову (90%), не найдя здесь сочувствия праздности, либо взялись "за ум" и теперь уже "люди как люди". Но беспокойства и последствий немало: и водка пошла продаваться, и те деревья, что мы видели срубленными, дело "озорства" таких лиц, и много всяких других вредных явлений... Но не будем спешить с заключениями. Остановимся пока лишь на том, что теперь почти все здесь народ трудолюбивый, хороший и... звонко вдруг вечером раздается малороссийская песня, невольно переносящая мыслями в далекую, родную Украйну...
В 12 верстах вверх по долине знаменитое еще недавно пьянством селение Михайловское -- тоже начинающее богатеть и остепеняться село. Оно расположено около самых "бугров", переходящих непосредственно в горы; крестьяне здесь еще с большими средствами, фруктовых садов уже много, железные крыши не редкость, скотоводство хорошо развивается. И если вы в состоянии не обращать внимания на пьяных "по случаю праздника" и на отдельные личности, то впечатление от этого села с прекрасной вновь строящейся церковью у вас останется самое радужное, так как, помимо всего прочего, богара здесь оказалась особо удачной, и урожаи под дождь превосходные. Однако зато водный вопрос приобретает здесь известную остроту, так как за последний ряд лет крестьяне селения Михайловского стали ощущать недостаток в воде для полива усадебных мест и собственно поселочных надобностей. Между тем орошающие поселок родниковые воды признавались до сих пор совершенно достаточными, ибо свободно могли поливать 56 десятин огородов и пополняли ежедневно с избытком специально устроенные водоемы для питьевого довольствия. И вот теперь только выяснилось, что, непривычные к экономному обращению с водою, сами же крестьяне Михайловского едва себя не наказали серьезно... А именно, установив самовольно на отводе от одного родника три водоналивные мельницы, и вообще крайне неряшливо обращаясь с гидротехническими сооружениями, что и вызвало, сверх всего, загрязнение головных родников. Урок этот михайловцы, кажется, поняли, и уже ими самими принимаются меры к предотвращению подобных "случайностей". Не обошлось, конечно, и здесь без участия уже известного нам элемента...
Еще восемь верст к северо-востоку, и в конце Кугартской долины, где горы стеснили ее с обеих сторон, оставив узкую пропасть для речки, расположен третий старожильческий поселок -- Дмитриевский (бывший Таран-Базар), откуда, между прочим, идет прямой путь в Семиречье. Протянулся этот поселок в одну длиннейшую линию, живут крестьяне неплохо, есть очень хорошие пасеки, и вообще тот же тип, что и первые два поселения. Непосредственно к усадебной оседлости Дмитриевского примыкают постройки самовольцев, недавно еще поселившихся на новом переселенческом участке Любино, причем обращенные фронтом к горам усадьбы тянутся одной непрерывною линией на протяжении до четырех верст. Этот поселок, заключающий в себе 114 крестьянских дворов, орошается и обеспечивается в питьевом отношении восемью родниками, а почва, климат и рельеф участка тождественны с таковыми же поселка Михайловского и вообще Кугартской долины. Однако быть уверенным в столь же блестящем развитии этого новорожденного поселка, к сожалению, нельзя, -- и вот почему. По ходатайству киргиз ближайшего аульного общества, им отведен уже отруб в верховьях тех родников, которые питают Любино, и даже частью Дмитриевское, причем, несомненно, киргизы не преминут основаться зимовками именно у этих верховьев. В этом случае весьма значительная доля воды потребуется для одного только водопоя скота, и тем могут быть обездолены поселившиеся ниже крестьяне. Затем, естественно ждать, что, занимая верхнее положение, киргизы захотят завести и поливные посевы... Наконец, как уследить за скотом, чтобы последний не погубил насаждений, не забирался в родник, в канаву, и тем не портил бы воду, которую в конечном итоге должны будут пить ниже сидящие русские? И хорошо еще, если воды этой хватит... Но о Любине и о киргизах достаточно, так как впереди будут поселки типичнее. Здесь же, перед путешествием дальше, отметим для памяти то, что старожилые (однако двадцатого века!) поселки Кугартской долины -- как нами посещенные три, так и пять остальные, -- успев за короткий период не раз переменить свою внешность в смысле замены одних новоселов другими, только теперь вступают на путь действительно прочного обживания, рентабельного приспособления к местным условиям, -- освоения туркестанской поверхности вглубь. И еще учтем здесь то обстоятельство, что пятнадцать лет назад в этой долине и вообще в этой местности не было ни одного русского жителя, что при действительно блестящих возможностях, открываемых нам Туркестаном, где всякая пядь земли -- золото, все пространства кругом пустовали, и лишь изредка по ним прогонялись стада... Теперь каждая десятина в округе имеет своего обладателя. На юг от Кугартской долины, на восток от нее и на север -- лесостепь, луга и субальпийская зона на горных плато и в предгорьях -- уже заняты нашими переселенцами, отнюдь не стеснившими при этом киргизское пользование, но внесшими, напротив того, необходимую экономическую ясность в представления туземцев о земельном просторе. В какие-нибудь два-три года при содействии переселенческой организации ожил этот маленький центр Ферганы -- хлебный и промышленно-хозяйственный, -- необходимое дополнение к хлопку, и потому не менее ценный. И этот новый клочок Туркестана образовался столь быстро и крепко как потому, что в Кугартской долине были уже поставлены первые русские вехи, так и потому, между прочим, что здесь именно интенсивно производились работы по отграничению киргизских излишков, и таким образом сразу подготовлен был официально свободный переселенческий фонд. Однако, к слову сказать, заготовка этого фонда за жизнью все же не поспевает, и массы русских засельщиков продолжают жить кругом самовольно...
Источник текста: В. П. Вощинин. Очерки нового Туркестана: Свет и тени русской колонизации. -- СПб., 1914.