Хмурая кикимора со стуком макнула стальное перо в чернильницу, вывела на клочке бумаге цифру 13 и не глядя протянула его в окошко.
— Номерок возьмите, господин упырь, — ворчливо попросила она и крикнула: — Следующий!
Персефоний повертел в руке то, что кикимора назвала номерком. Бумага была из линованной ученической тетради. Стальное перо сильно вдавилось в неё и слегка надорвало. Цифры были выведены криво и казались пьяными.
— Не задерживайте очередь, господин упырь! —потребовала кикимора, вкладывая в крик несколько больше чувства, чем требовало служебное рвение. Так, словно для неё было в этом что-то глубоко личное.
Сжимая в руке «номерок», Персефоний отошёл от полукруглого окошка регистратуры и направился в северное крыло здания. Перед нужным ему третьим кабинетом сидели на скрипящих стульях два человека: один молодой, прыщавый и совершенно потерянный, со стопкой тетрадей в руках, другой пожилой, подтянутый, но с красными от недосыпания глазами. Компанию им составляли обрюзгший леший и странно контрастировавший с окружением аккуратный улыбчивый гном лет едва за полста.
Слева от двери в тесной клетке с надписями на кусках картона «Не кормить» и «Руками не трогать» сидел чёрный как смоль вещий ворон настолько недоброго вида, что всякого, кто решился бы потрогать этакое чудовище, оставалось только пожалеть.
— Доброй ночи, господа! У кого двенадцатая очередь? — спросил Персефоний.
— У меня, — ответил с улыбкой гном и скрипнул стулом.
Вернее, он слегка наклонил голову в знак приветствия, но стул отреагировал столь громко и нервно, будто всякое движение отрывало его от важного дела. Скрип его был похож на голос кикиморы в регистратуре.
Леший скользнул по упырю равнодушным взглядом, пожилой человек изучающим, а молодой — почему-то завистливым.
Сквозь дверь кабинета просочилось в коридор привидение. Старенькое — саван да кости, и цепи ржа поела, даже не звенят, а так, чуть побрякивают.
Молодой человек подался вперёд, желая что-то спросить, но стул под ним заскрипел так пронзительно, так похоже на протестующий вопль, что у парня будто язык отнялся, он побледнел и замер, боясь шевельнуться.
Пожилой же человек не упустил случая поинтересоваться:
— Ну, и как там сегодня?
— Бардак! — сипло сообщило привидение, махнуло рукой и поплыло было по коридору, но вдруг вернулось и спросило: — Прошу прощения, милостивый государь, вы, часом, не курильщик?
— Совершенно верно.
— Не будете ли так любезны немного окурить меня?
— С удовольствием, — ответил пожилой человек, достал из кармана трубку, из другого кисет, и принялся набивать трубку табаком. Стул, на котором он сидел, попытался ворчливо скрипеть, но нервы у пожилого человека были заметно покрепче, чем у юнца.
Дремавший в клетке ворон встрепенулся и каркнул:
— Следующий!
Раздался долгий, протяжный скрип, и, честно говоря, неясно было, то ли это стул, то ли сам леший, а может, оба дуэтом. Медленно поднявшись на ноги, леший потянулся, встряхнулся, уронив на пол пару побуревших листиков, и, зачем-то раскланявшись перед остальными ожидающими, шагнул в дверь.
— Хоть бы колтуны распутал, страшилище первобытное... — проворчал ворон.
Уже захлопнувшаяся дверь приоткрылась вновь, леший просунул в неё голову, внимательно посмотрел на ворона, вогнав того в смущение, и скрылся в кабинете.
Пожилой человек раскурил трубку и выпустил клуб дыма. Привидение обмахнулось рукавом и вздохнуло:
— Ах, красота! Какой у вас, однако, табачок!
— Простите мне нескромное любопытство, но выглядите вы не очень молодым, — заметил человек. — Когда же ухитрились пристраститься к курению, если не секрет?
— Никаких секретов, милостивый государь! — с удовольствием подставляя полупрозрачный череп под новую порцию дыма, ответил призрак. — Я во плоти-то на Востоке жил, а там все курят. Правда, не табак...
— Далёконько же судьба вас занесла, — посочувствовал пожилой человек.
— Восемнадцать лет на чужбине! — подтвердило привидение. — И это только во плоти. Начинал-то я толмачом при Ближневосточной торговой компании. Сперва в Куркулистане работали, а потом и до Опиуманской империи добрались.
— То есть — ещё до войны с ней? — уточнил пожилой человек.
— Да, задолго, — охотно ответил призрак и пустился рассказывать: — Но заморцы уже тогда взяли ихнего пашу на короткий поводок, и дела у нас не пошли. Разорили нас вчистую! Начальство в тюрьму упекли — за долги да по всяким другим поводам. Которые попроще — разбежались. Ихтамбыл город большой, есть где затаиться. В общем, остался я там один как перст. Прикинулся заморцем, но в народе их крепко не любили. Заспанцем прикинулся — вообще чуть не убили, хотя война с Заспанией, дайте вспомнить, уже лет тридцать как кончилась. Потом уже на базаре по-игречески забалакал — ага, смотрю, ничего так себе, бросаться не собираются, хотя и косятся. Ну, ещё бы не коситься — с моей-то рыжей рожей — а я во плоти рыжим был... Но, с другой стороны, простой люд в Игреции отродясь не бывал, откуда им знать, может, там рыжих полно? Обошлось. Там, тут работал — везде помаленьку, а потом пристроился в опиумокурильне. Ну, это отдельная история. Суть в том, что там-то я к дыму и пристрастился. В ней меня, кстати, и убили, — добавил призрак. — Местный один. Укурился до шайтанов — и прям под лопатку... Там такое не то, чтоб каждый день, но случается.
— Скажите! — поразился пожилой человек. — А я вот слышал, что тамошние курильни — очень культурные заведения!
— Ха! — ответило привидение. — Все слышали! Заметьте — никто не бывал, но все слышали. Вот это и есть то, что заморцы называют рекламой.
— Неужели неправда?
— Не то, чтоб вовсе. Реклама — это... — Привидение, как кастаньетами, пощёлкало фалангами пальцев, подбирая слова. — Это и не совсем неправда, и даже не вполне полуправда, а этакая, где нужно, недоправда. Есть, положим, в том же Ихтамбыле опиумокурильни для вельмож, есть для богачей, для чиновников. И там, конечно, обслуга изысканная, чай, шахматы, музыка, танцовщицы в шелках — в общем, как все и представляют. А самое главное — для богатых клиентов зелье идёт чистейшее, на таком долго прожить можно, хотя, конечно, крыша едет...
— Простите, что с крышей делается?
— Я говорю — башню от зелья в любом случае срывает... ну, то есть мозги высыхают вчистую. Гораздо раньше, чем кирдык приходит, — растолковало привидение.
Пожилой человек поморщился: жаргон полупрозрачного собеседника ему явно не нравился, однако дослушать хотелось. Призрак между тем, подгоняя рукавом савана струйки дыма к носу, продолжал:
— А ведь ежели какой человек рта лишний раз не раскрывает и с виду продолжает делать всё, что всегда делал, так его поди раскуси — в уме он, или с глузду двинулся. Оттого и считается, будто чистое зелье не вредит. Так вот, западники этих сказок наслушаются и едут на Восток. Там их, конечно, с распростёртыми объятиями... Ага, будто им в жизни для счастья только неверного под боком и не доставало! Ведут его в курильню — кстати, не самую лучшую, а так, средней руки, вот как раз вроде той, в которой я работал. Там за месяц обдирают до нитки — и вышвыривают вон. А западенец уже без зелья никак! На всё пойдёт, лишь бы его раздобыть. Кто мрёт, а кто, бывает, куш сорвёт, да только в богатый зал его больше не пускают. И идёт он к нам. Узнаёт во мне лицо западенской национальности, начинает плакаться на судьбу и не замечает, как деньги, которых ему на месяц бы хватило, за два часа уходят. А как вы думали, — пожало плечами привидение, — для чего меня хозяин держал? Нужен ему неверный, как же! Потому и взял на работу, что многие западенцы через его руки проходили. Очень уж любили они мне душу изливать.
— И вы безропотно пособничали всем этим гнусностям? — медленно спросил пожилой человек.
— Каким таким гнусностям, позвольте? — удивилось привидение.
— Вы же убивали людей!
— Дураков и дикарей, — парировало привидение и потянулось за струйкой дыма. Его собеседник непроизвольно отвёл руку с трубкой в сторону. — Да что это вы, милостивый государь? Обещали окурить, а сами...
— Вы низкое существо! — воскликнул пожилой человек. — Вы убийца!
— А вы как думали: в призраки за красивые глазки берут?
— Но вам положено раскаиваться!
Привидение хоть и сипло, но очень весело расхохоталось.
— Ещё чего! Знаем мы это дело: каешься, каешься триста лет кряду, а потом тебя только до Суда допускают, и ещё неизвестно, что решат. Нет уж, я как-нибудь тут устроюсь — привычнее. Да и было бы хоть, за что каяться, а то — за дураков, которые, вместо чтоб мозгами пораскинуть, сами же в могилу лезли! Я за них не ответчик.
Взбешённый, пожилой человек упёрся ладонями в колени, решительно поднялся со стула (стул вполне отчётливо крякнул: «Во фрунт!») и объявил:
— Более не желаю вас видеть, сударь!
И так он веско это произнёс, будто за его спиной стоял, по меньшей мере, взвод с ружьями наизготовку. Даже Персефонию стало не по себе, а что касается остальных, то гном как-то сжался, молодой человек помертвел, а ворон восхищённо покачал головой.
Однако на привидение гнев смертного произвёл весьма неожиданное впечатление, а именно — развеселил ещё больше.
— Правда, что ли? Ну, не желаешь — так не и не желай себе.
— Извольте испариться!!
— А то что? Да не кипятись ты, старый, ты же мне ничего сделать не можешь.
— Полиция сможет, — пообещал тот.
Тут уж привидение прямо покатилось со смеху.
— Ой, уморил! Старый, ты что, забыл, в какой стране проснулся? Да может, пока мы тут болтаем, никакой полиции уже и не осталось! А коли осталась, так она сейчас, родимая, совсем другими делами занята...
— Ну, знаете ли... — задохнулся от возмущения пожилой человек. — Возможная слабость правоохранительных органов — ещё не причина забывать о правилах приличия и вести себя столь неподобающим образом!
Привидение сделало вид, будто хлопает его по плечу, и сипло хохотнуло:
— Ошибочка, старый! Причина как раз таки самая подходящая. А вообще, знаешь, жаль мне тебя: недолго ты с такими взглядами протянешь. Проще надо быть! Ну, спасибо за дымок, мне пора. Желаю получить законную корку хлеба!
Развязное привидение поплыло по коридору. Пожилой человек, трясясь от гнева, крикнул ему вслед:
— А я вам искренне желаю как можно скорее встретить полицейский патруль!
— Ещё увидимся, старый, — откликнулось то, — и посмотрим, кто из нас двоих будет больше бояться полиции!
— Чудовищно! — пробормотал пожилой человек и опустился на стул, который отреагировал коротким «есть!»
— Просто возмутительно, — подтвердил бледный молодой человек и хотел было что-то добавить, но его стул разразился истеричным и протяжным «не встррревай! не встррревай!», которое разом отбило у него охоту говорить.
Гном промолчал, только сочувственно вздохнул. Но стулу и этого хватило, чтобы прикрикнуть: «Цыц!»
Персефоний, не дожидаясь, пока его сиденье выступит со своим мнением, поднялся на ноги, как бы желая размяться, и заметил:
— Однако в словах этого привидения есть доля истины.
Пожилой человек с трубкой гневно воззрился на упыря.
— Нет, я не про манеры его говорю, — пояснил Персефоний. — Но вот то, что все мы проснулись в новой стране...
— Так что с того? — буркнул пожилой человек, затянувшись. — Ну, отделились от Империи, ну, назвались по-другому. Но всё, что было на нашей исконной земле, так на ней и осталось. И наши богатства, и наши устои — всё при нас! Не вижу ни единой причины, по которой обретение независимости должно сопровождаться хамством, распущенностью и потворством…
— А мне вот с каждым днём всё больше кажется, что связь между ними тесная.
— И почему вам так кажется?
Персефоний пожал плечами.
— Точно не скажу. Это... просто ощущение.
Пожилой человек пососал приугасшую трубку и, убедившись, что упырь действительно не намерен оправдывать вопиющее поведение фантома, улыбнулся:
— Вы просто ещё не сбросили оков старого мышления, хотя, по возрасту, вам надлежало бы ещё быстрее меня принять новшества. Да, мы проснулись в новой стране — и это повод для радости! Пусть наша страна невелика — зато она наша и ничья больше. Дайте время — и все эти мелкие неурядицы будут решены, порядок восстановится, и мы заживём на зависть всей Империи. Наши несчастные обманутые братья-накручинцы последуют нашему примеру, тоже отколются от Империи и придут в наши радушные объятия, и тогда уж весь Запад будет нам завидовать!
Пожилой человек распространялся ещё несколько минут, демонстрируя прекрасное знание газетных передовиц, а Персефоний молча его разглядывал.
Человек был, безусловно, военным. Не очень давно вышел в отставку, в звании не меньше капитанского, ещё полон энергии и сил. Во время Свободоносной Кампании, конечно, сидел как на углях, ожидая призыва — а может, и опасаясь его. Добровольцем, по крайней мере, не пошёл, иначе бы не сидел здесь. Вслух, конечно, мечтал о сокрушительном ударе по коварным имперцам.
Персефоний ясно представил себе, как этот капитан, роняя пепел из трубки, восторженно пересказывает друзьям и соседям напечатанные в газетах сводки, повествующие о продвижении бригад герильясов к стольному Старгороду, и увлечённо рассуждает о стратегии. Как он потом мучительно переживает предательство союзников, а после объявления перемирия теряет аппетит, перестаёт спать по ночам и часто ни за что ругает кухарку.
Персефоний скосил глаза на трубку майора — так и есть, на мундштуке отчётливо видны следы зубов. Вот в такие ночи он и был изгрызен.
Остальное вообразить совсем просто. По большому счёту, даже самые закоронелые ультрапатриоты понимали, что война, которую газеты как-то незаметно перестали называть Свободоносной Кампанией, проиграна вчистую. Полного разгрома сепаратисты избежали лишь благодаря дипломатическому напору Запада — настолько мощному, что Империя неожиданно для всех (и, надо полагать, для самой себя) пошла на уступки. Было заключено перемирие, а графство Кохлунд — западная часть Накручины и последний оплот сепаратизма — получило статус суверенного государства.
Забегая вперёд, следует отметить, что и Запад своим успехом был потрясён и даже смущён. Разгорелись споры, следует ли рассматривать этот случай как прецедент международного права. Замория даже стала подбивать остальные государства в порядке эксперимента отделить Кривово от Сребрии — маленькой страны, нимало не ожидавшей от соседей такой подлости.
Но тут как раз в заморских колониях зазвучали требования предоставить им независимость. Метрополия спешно кинулась формировать и рассылать по свету карательные корпуса, и вопрос о праве народов на самоопределение заглох как-то сам собой, а сребричи вздохнули с облегчением.
В Кохлунде между тем вице-король, он же пан гетман Викторин Победун, бывшая вип-атаман, ныне панна товарищ атамана Дульсинея Тибетская, а также бывший пан товарищ атамана, бывший ренегат, снова пан товарищ и, наконец, вип-атаман Понукович сделали хорошую мину при плохой игре и объявили итог войны крупной победой накручинского ультрапатриотизма. Правда, тут же перессорились — но к этому было не привыкать ни им, ни народу.
Что оставалось капитану и его единомышленникам? Только поверить, что всё к лучшему и внимательно изучать газеты, чтобы точно знать, чему именно они теперь должны радоваться.
Персефоний не знал, чего ждать от будущего, но одно уже видел: новому государству не нужны отставные капитаны. Это ясно, как полнолуние.
Капитан уже замолчал и ждал от Персефония какой-нибудь реакции. Тому не хотелось разочаровывать пожилого человека, но не хотелось и отвечать. Не было в его лексиконе подходящих для бесед такого рода слов, а в сердце...
В сердце не было веры, что слова помогут.
Один только пессимизм был у молодого упыря. Он не впервые приходил сюда, и предвидел, что сегодняшний визит также окажется безрезультатным. Может, у других перспектива вынужденной диеты и возбуждает интерес к разговорам на политические темы, а Персефония она только удручала.
Однако речь капитана разожгла воображение бледного юноши. Он слушал с упоением, и теперь, встав со стула, прервал паузу:
— Совершенно верно, господин... простите, не знаю, как вас по имени-отчеству...
— Борозда Портакович, — любезно подсказал капитан.
— Очень приятно! А я Глуздик... ой, то есть Глуздом. Что я хочу сказать: вы совершенно правы, Борозда Портакович! Ваши слова — слова истинного гражданина и патриота. Я вами восхищаюсь! А вы, господин упырь, не примите близко к сердцу... поверьте, я совсем не хочу вас обидеть, да и что же тут такого, если это природа? Просто вы, ночные, всегда как-то в стороне, должно быть, мало осведомлены о переменах в нашем графстве. Правительство выдвинуло программу... Нет тяжкого груза на наших ногах... Граф-регент и премьер-министр пришли к согласию... Дело за малым! Уже скоро — и вот-вот мы увидим свет в конце туннеля! Да, нам бы теперь побольше таких замечательных, таких опытных Борозд Портаковичей — и мы такое сделаем!
— Несомненно, несомненно, молодой человек, — кисло кивнул Персефоний.
Да, упыри принципиально сторонятся политики — чтобы не обрастать врагами, ибо они слишком ценят комфорт цивилизованной жизни. Тем не менее, Персефоний мог бы поклясться, что таких, как Борозда Портакович, совсем не нужно больше, чем уже есть, потому что их и так чуть ли не половина мужского населения. И отчего-то молодой упырь не сомневался, что никому эти замечательные граждане и патриоты нужны не будут.
Да и бледный Глуздом тоже.
Почему он здесь, этот паренёк? Потому что Лионебергский университет сокращён. Кто-то говорил, что многих преподавателей повыгоняли за сочувствие антипатриотичным идеям, кто-то — что они сами разбежались, не дожидаясь, пока их в чём-нибудь уличат. Во всяком случае, о крамоле в стенах вуза уже писали в газетах.
«Не лепо бяшет, братия, юной поросли нашей, свободы и незалежности нашей опоре и поборникам завтрашним, лукавой внимать премудрости из уст врагов наших...» — или что-то вроде того, как писала прежде вполне заштатная, но за рвение вдруг возведённая в ранг правительственного печатного органа «Скрыпица незалежности».
Или, как предпочитал выражаться ориентированный на молодёжь «Листок ультрапатриота»: «Скока можно? Хватит уже, натерпелись, баста — и давно пора! Мы — и сами! А то чё — они нас того, а мы куда? Короче: обломись, неча тут!»
Университет теперь обещали реорганизовать, правда, никто не уточнял – во что именно. Как может город существовать без своей гордости, вуза, Персефоний не мыслил, но подозревал, что Глуздому самое время прощаться с мечтой об образовании, потому что никак не мог представить, откуда при реорганизации возьмутся новые преподаватели взамен уволенных и разбежавшихся.
Однако Персефоний промолчал. Спорить — только раздражать, и вообще, это всё политика, а он — упырь, у него и своих забот хватает.
Дверь кабинета между тем распахнулась, и из неё вышел расстроенный леший.
— Ну, как? — участливо спросил у него Борозда Портакович.
Леший вздохнул и пробормотал:
— Да вот как-то, уж простите, совсем никак. Ни туда, ни обратно. Как-то даже...
— Ничего, ничего, любезный, всё образуется! — ободрил его капитан.
— Следующий! — каркнул ворон. — Не задерррживайте очередь!
Студент Глуздом сорвался с места и скрылся в кабинете. На стуле он в спешке оставил свои тетради. Благодаря острому зрению, Персефоний разглядел, что сверху, на тетради, в углу которой значилось: «История алхимии», — лежит розовая брошюра в одну восьмую листа под названием «Памятка ультрапатриота: рекомендации и наставления, как любить родину в условиях новой экономической реальности. Выпуск 13».
«Что ещё за новая экономическая реальность? — подивился упырь. — Видимо, я и впрямь слишком мало внимания уделяю внешнему миру. Решено: пора начинать новую жизнь, а то, как знать, может, я и впрямь смешон со своими умозаключениями...»
По молодости лет упырь любил такие слова, как «воззрения», «умозаключения»...
— Вы, любезный, из каких краёв? — продолжал отставной капитан беседу с лешим.
— Биндюровские мы.
— Ах, из Биндюровского леса? Ну, любезный, я вам удивляюсь! Ведь это исторические места! Партизанщина, сопротивление, отважные герильясы! Биндюровщина — это же памятник нашей независимости и заповедник народной благодарности. И неужели вы думали, что теперь, с обретением многожеланной свободы, это священное место оставят в прежнем запустении?
— Ну, уж и в запустении! — возразил леший. — У нас запустениев отродясь не бывало. Мы, биндюровские, дело знаем, лес у нас — хоть сейчас на картинку. Листик к листику, иголочка к иголочке, а уж как за певчими птицами ухаживаем — да к нам, если хотите знать, из Бросиливадского лесу друиды приезжали, опыт перенимать. Только вот сейчас — как бы чего не того, потому как... непонятное что-то, — смущённо заключил леший.
— Непонятное? — участливо переспросил Борозда Портакович.
— Именно, милостивый государь, никаким умом не понять, — закивал леший. Присмотревшись к лицу собеседника и сочтя его достаточно честным, он молвил: — Вот я вам скажу сейчас, и вы сами увидите. Мне вот только что, — кивнул он на дверь кабинета, — толковали-толковали, так только пуще запутали. Сказали — знаете ли, что? — будто бы не просто так мы там все без работы остались, а по причине того, что наша должность чего-то там упраздновать велела... вот, правда, я не разобрал — чего. Может, переспросить?
Он почти с надеждой оглянулся на дверь, но капитан остановил его:
— Ну, что вы, любезный, что вы! Ничего удивительного тут нет, я ведь вам сейчас как раз об этом и говорил. Биндюровский лес имеет огромное историческое значение и не может находиться в прежнем ведомстве. Верю охотно, что вы за ним ухаживали так, что лучше не придумаешь, но ведь этого мало для воспитания ультрапатриотизма среди молодёжи. Скажите, к примеру, доводилось ли вам находить в Биндюровском лесу какие-нибудь, ну, скажем так, материальные свидетельства ожесточённых боёв, проходивших на его территории? — Должно быть, для простого лешего фраза была сложновата, и майор уточнил: — Укрепления, траншеи, части амуниции?
— А то! — понял леший. — Ой, это вы ещё про такую болячку напомнили! Мы этого хлама тыщи пудов выкапываем, всё никак расчистить не можем. Уж думали на последнем-то слёте, думали, так и порешили: раньше, чем через дюжину лет, лес в порядок не привести.
— Вот то-то же, — назидательно сказал майор, помахивая чубуком погасшей трубки. — Для вас это хлам, вы его выбрасываете, а ведь за каждой вещью — судьба борца за суверенитет. Это музейные экспонаты небывалой ценности, их нужно собирать и бережно хранить. Вы говорите — лес в порядок привести, а ведь это значит вернуть ему первобытный облик, в котором ничто не будет напоминать о священной борьбе, словно её и не было никогда.
— Как же так, милостивый государь, — озадаченно промолвил леший. — Собирать, говорите, и хранить? Так ведь они, спонаты-то эти самые, такие бывают, что от них беды не оберёшься. Знали бы вы, сколь раз уже находили опасных этих, как вы там выразились, свидетелев материалу! Хужей всего неразорвавшиеся джинны, точно говорю. Вот лежит себе кувшин, или, того пуще, баклага, с виду обычная, а в ней — джинн. Иной раз только пальцем задень — и того. Лови его...
Майор попытался что-то сказать, но, видно, он и впрямь задел больную тему.
— А то вот ещё братка моего намедни эхом накрыло. Это бывает, когда эхо от заклинаний бродит по лесу. Вот попалось одно — видать, на ахвицеров ставили: память отшибает. Браток мой младший со зверьём работал, что под него попадало, да сам и словил...
— Так-то оно, конечно, так, — пробормотал в замешательстве отставной майор.
— А «заплуташки» всякие? — продолжал леший. — А беспокойники? Да и без всякой нечисти худо бывает: вот найдёт лешачонок нож, играет с ним, да и уколется — а нож отравленный. Ой, сколько бед от войны в наследство осталось! А вы говорите: хранить. Да от иной находки сам смотри, как схорониться...
— Этого, конечно, нельзя отрицать...
— А то вот есть такое место, — припомнил леший. — Как через брод идти — шесть вёрст до Беличьей балки, оттоль полстолька по ручью и от излучины на север прямо — как раз оно и будет. Мы его промеж собой Штабною поляной прозвали. Ох, и скверное, доложу вам, местечко! В войну эти, как вы изволили их назвать, горельясы поставили там блиндаж, да так зачаровали от всякого глазу, что сами выбраться и не смогли. А потом другие горельясы приходят и, поскольку блиндажа не видят, начинают схрон копать. Что-то им там припрятать надо было, ну, еду, копчёности там всякие, одежду зимнюю... женскую почему-то. А, ещё, помню, там картины были, красивые очень, я и не думал сроду, что такие бывают. Ещё граммофон был, кажется... ну, неважно. Копают они, стало быть, копают, а тут приходят забугорцы, эти, как их, хурмазды...
— Хермундцы? — подсказал Персефоний.
— Точно! — улыбнулся леший. — В самую точку попали, сударь, они! Да только пришли они к первым, которые блиндаж ладили, а этих, значит, не ждали тут увидеть. Ну, а коли увидели, так и набросились: куда, мол, наших товарищей с блиндажом дели? Те в штыки, хермундцы тоже, и пошли чарами бросаться. Сперва забугорцы наших отметелили, а потом к горельясам подмога пришла: ещё один обоз, и тоже со всякими вещами городскими. Сообща на забугорцев навалились и обратно на поляну выгнали. А там, пока суд да дело, ещё один отряд появился схрон устраивать. Этих я, по правде, не разглядел, кто такие, — признался леший, помедлив и почесав в затылке. — Какими-то чарами меня придавило, уж не до того стало, чтоб рассматривать. Помню, люди то были, наши, накручинские, и, ежели мне только не померещилось, в каких-то то ли фраках, то ли вицмундирах, и прятать они собрались не одёжду с копчёностями, а какие-то ящики железные. И как только бой до них докатился, они, не раздумывая, ружья да магические посохи подняли и принялись палить во всех подряд. Тут мне совсем плохо стало, только и разглядел, как вдруг словно дымка какая раздвинулась, и появился на поляне блиндаж, тот самый, который первые горельясы строили. И все к нему кинулись, а завеса сомкнулась, и никого не стало. А поляна до того скверной сделалась, что никому расколдовать не удаётся. Кто шагнёт — считай, навек пропал. Иногда, по полнолуниям, хермундскую речь слыхать становится, а под утро, как Венере закатиться, можно услышать голос, который что-то такое про политику говорит, да так складно, прям как по написанному, ни словечка не поймёшь...
— Все ваши тревоги понятны, — закивал утомлённый капитан, — но беспочвенны. Лесом займутся специалисты, маги высших категорий. Все опасности будут ликвидированы. И вот тогда наступит новая эра Биндюровского леса. Его превратят в огромный мемориальный парк. Все землянки, схроны и блиндажи будут восстановлены и превращены в живые музеи. В них можно будет потрогать боевое оружие, добывшее нам суверенитет, можно будет полежать на земле, в которую проливалась кровь народных героев. — Лицо Борозды Портаковича приобрело одухотворённое выражение. — Завтраки из котелков и марш-броски по местам боевой славы в полной выкладке... то есть с рюкзаками, набитыми сувенирами... Сами видите, любезный, не для леших такая работа.
Леший покряхтел и ответил ему:
— Это-то всё, оно да, можно понять, ежели постараться. Так ведь я про другое. Мне там сказали, — он кивнул на дверь, — что должность наша упраздновалась... совсем. Нет её больше. Ни в реестрах, ни ещё где-то там. Совсем нет.
Капитан не сразу осознал услышанное, а осознав, попытался найти новости логическое объяснение:
— Наверное, это оправданно... Сложная экономическая ситуация, переходный период — государству не на всё хватает средств... В конце концов, вы, лешие, и так живёте за счёт даров леса, для чего вам оклад, льготы, отпуска? Лишняя волокита!
Однако чувствовалось, что ему не удалось убедить даже себя, не то, что лешего. Тот вежливо покивал и со вздохом отправился прочь.
— Наверняка это временная мера, — сообщил капитан упырю и гному, почему-то сердясь.
На минуту воцарилось молчание, прерванное появлением студента Глуздома. Выглядел студент прескверно: побледнел до синевы, глаза помутнели, словно ему сообщили о внезапной кончине всех родственников. Добредя до стула, Глуздом даже не сел, а рухнул на него — и могло показаться, что это не стул пронзительно скрипнул по ним, а сама душа студента вскрикнула.
— Что с вами, молодой человек? — подошёл к нему Борозда Портакович.
Однако, если студент и собирался ответить, его прервал ворон, которого запрещалось кормить и трогать:
— Следующий! Не задеррживаем, не задерррживаем, шагом марррш!
Отставной майор невольно подтянулся и, сунув трубку в карман, шагнул в кабинет. Гном и упырь приблизились к студенту.
— Успокойтесь, молодой человек, — ласково сказал гном. — Вам отказали? Ну, это ещё не самое плохое, что может случиться в жизни.
— В самом деле, — подхватил Персефоний, — государственные службы — не единственная возможность.
— Государственные службы? Да, — невпопад ответил студент, потом сосредоточил взгляд на собеседниках и сказал: — Государственные службы в недоученных алхимиках не нуждаются. Чем кормиться — личное дело каждого... Они мне не отказали, понимаете?
— Нет, не понимаем, — промолвил гном, переглянувшись с упырём. — Вы пришли сюда в поисках работы, и вам её, судя по вашим словам, дали. Чем же вы недовольны?
— Они меня... — Голос Глуздома сорвался, и он вдруг, подавшись всем телом вперёд, крикнул в сторону двери, да так громко, что ворон вздрогнул и замахал крыльями, удерживая равновесие на жёрдочке: — Я не трус! Не трус я! Я учиться хочу! — Тут горло у него перехватило, из глаз хлынули слёзы, он весь задрожал и уткнулся лицом в стену. — А они — в армию... Я алхимиком... Я не боюсь, но я хочу алхимиком...
Упырь и гном, неловко потупившись, отступили. Рыдающий юнец оказался пренеприятным зрелищем, но поделать с ним было ничего нельзя — оба понимали, что утешать Глуздика бесполезно. Только ворон, брезгливо перебирая лапами, проворчал:
— Ррёва... пррекрращай!
— Заткнись! — на секунду повернув раскрасневшееся и опухшее лицо, крикнул ему студент. — Вы разве забыли, как страшно было? Как тогда по ночам грохотало... А когда на город феникс упал, там, на окраине — целый дом спалило... Да, я боюсь! — чуть ли не с гордостью в надломленном голосе сообщил он. — Я хочу быть хорошим алхимиком, а не плохим солдатом! – Студент протяжно хлюпнул носом и правым рукавом вытер слёзы с левой половины лица, после чего твёрдо заявил: — А гражданский долг я ещё получше их знаю, я с шестнадцати лет кровь сдаю...
— Точно! — неосторожно воскликнул упырь. — То-то я чувствую, мне ваш запах знаком... — Он осёкся, поймав ошеломлённый взгляд Глуздома, и мысленно обругал себя: действительно, сообщать такие, можно сказать, интимные подробности, да ещё при посторонних, конечно, верх неприличия. — Прошу прощения, господа, — повинился он. – Мне только на прошлой неделе удалось купить кровь без талона, с тех пор все мысли только о еде.
— А ведь вы гражданский, — полувопросительно сказал Глуздом. — Странно, как это к вам моя кровь попала? Я только для армии всегда сдавал...
Кровь Персефоний купил прямо на улице (точнее сказать — в переулке подле закрытой на замок лавки), у скверно выбритого человека в поношенной шинели с чужого плеча.
Он не стал рассказывать этого студенту, но тот, видно, и не ждал ответа. Несколько успокоившись, принялся поправлять сбившуюся одежду, бормоча в нос:
— Тем более... Хоть бы за свободу там, а то...
— Не переживайте, — сочувственно произнёс гном. — Существует множество способов избежать службы в армии.
— Как же, — откликнулся Глуздом. — Учёба — замена службы, всегда так было. А они — проклятое, мол, имперское прошлое. Пойдёшь, говорят, как миленький. Как же теперь быть?
— Как быть? — переспросил Персефоний. — Да что же тут думать, сударь, никуда не ходите, и всё. По закону, вы должны сперва закончить обучение. Закон никто не отменял. Стало быть, ждите — обещали же реорганизовать наш университет! — и спокойно заканчивайте. И не слушайте тех, кто не разбирается в собственном законодательстве.
Студент минуту помолчал, глядя в пол, а потом тихо сказал:
— Нет, страшно. Может, так и надо? Они говорят: иди, сук... парень, а то хуже будет. Вдруг и правда — будет?
Он поднял опухшие от слёз глаза на упыря — и тот свои отвёл. Гном тоже потупил взор. Ворон насмешливо каркнул:
— Трряпка!
Глуздом было вскинулся, но запал уже прогорел, выговорился студент. Подхватив тетради, он кинулся по коридору прочь.
— А вы по какой специальности? — спросил Персефоний гнома, чтобы прервать возникшую неприятную паузу.
На губах у того промелькнула загадочная улыбка, но ответить он не успел: Борозда Портакович вышел из кабинета, и гном тотчас шмыгнул внутрь, опережая крик ворона:
— Следующий!
Отставной капитан был невесел. Тело его по многолетней привычке пыталось принять вид бравый: плечи порывались расправиться, голова приподняться, а грудь сделаться колесом — но осунувшееся лицо и блуждающий взгляд выдавали совсем другое настроение.
— Не получилось? — спросил Персефоний.
Борозда Портакович посмотрел на свою погасшую трубку, словно только сейчас обнаружил, что по-прежнему держит её в руке, и вынул из кармана кисет.
— Не получилось пока, — ответил он, выпуская клубы дыма. Глубоко затянувшись, он встряхнулся и перевёл разговор на студента: — А что это с Глуздиком стряслось? Вроде его голос из-за двери слышался.
— Не повезло ему, — уклончиво ответил Персефоний.
Однако ворон наябедничал:
— Сррам! Перред аррмией стррусил.
Трубка выскользнула из зубов отставного капитана, он едва успел её поймать и, закашлявшись, спросил:
— Перед какой такой армией?
— Он не углублялся в подробности, — ответил молодой упырь, — только сказал, что ему, невзирая на студенческий статус, велели вступать в армию.
— В какую армию? — На сей раз выдержка изменила Борозде Портаковичу: он побледнел пуще, чем от дерзостей давешнего приведения, а губы его затряслись почти как у Глуздома перед слезоразливом. — У нашей страны нет регулярной армии! Последние части расформированы два месяца назад как наследие проклятого имперского прошлого! Защита суверенитета возложена на бригады герильясов, в которых для меня, профессионального штабного писаря, старого ультрапатриота, не находится даже должности паршивого интендантишки! Меня брать не хотят, а этого хлюпика...
Казалось уже, не столько дым, сколько пар исходит от головы Борозды Портаковича. Голос его поднялся на октаву вверх и опасно подступил ко второй. Размахивая трубкой, он повернулся к двери кабинета и решительно шагнул к ней, чтобы ворваться и метать перуны, но тут бдительный ворон каркнул:
— Куда? — да так по-генеральски, что майорскую капитанскую плоть одним только звуком прибило, остудило, отшвырнуло и вжало в противоположную стену. — Не положено! — зловеще проскрипел ворон и припечатал: — Прредписание получил? Крругом! Шагом маррш!
— Повыступай мне тут, — буркнул Борозда Портакович, но без малейшего энтузиазма. Тело подчинялось приказу, и язык не поворачивался осадить того, кому принадлежал голос, положенный только членам Генерального штаба. Он нервно попыхтел трубкой, а потом сказал с вымученным энтузиазмом: — Ничего-ничего, господин упырь! Это всё ненадолго. Главного-то мы добились, правильно? Независимость есть, остальное само прирастёт. Дело вождей — вести нас куда надо, а наше дело — на том стоять...
Чтобы не расстраивать окончательно отставного майора, Персефоний не стал заострять внимание на явной несовместимости двух «гражданских программ», которыми тот заключил свою речь. И всё-таки его глубоко поразила несправедливость принятого за дверью третьего кабинета решения. Впервые за свои посещения он задумался над тем, что же, собственно, делают сидящие там чиновники: сражаются с безработицей, или?..
Для «или» подходящего названия в голове не нашлось. То есть крутилось, конечно, на языке нечто просторечное, несколько даже вульгарное, но применять такие глаголы к государственным служащим молодому упырю казалось противоестественным.
Хотя, если вдуматься, что может быть противоестественнее, чем безработица, когда кругом так явно не хватает рабочих рук? Да и рабочих умов, что греха таить, тоже...
— Следующий — прриготовсь! — распорядился вдруг ворон.
— Так ведь господин гном ещё не вышел, — удивился Персефоний.
— А он никогда надолго не задерживается, — сказал Борозда Портакович. — Он тут часто бывает, и всегда так: заскочит, бумаги под штампик подсунет, талоны получит и — бегом в контору.
— Простите, куда?
— В контору. Вы что, не узнали его? Это же Худозвонский. Тот самый.
Персефоний недоверчиво посмотрел на собеседника. Ему, как и всякому, хотя бы краем уха следящему за новостями, был известен один Худозвонский — Шпыняй Обломович, купец, замешанный в крупных махинациях.
— Не может быть. Худозвонский ведь бежал в Паден-Паден.
— Ну, видно, в Паден-Падене нынче не так прибыльно, как в Лионеберге! — пожал плечами Борозда Портакович.
— Да полно, сударь, вы шутите. Что ему здесь делать, в Кохлунде, на бирже труда? Он же миллионер!
— Миллионер! — сардонически усмехнулся отставной капитан. — Вы к нему с налоговой декларацией подступитесь — заплачете от жалости, рука сама потянется милостыньку подать.
Борозда Портакович не слишком преувеличил: Персефоний помнил, что после разоблачения Худозвонского его декларацию о доходах печатали в газетах как фельетон.
— Всё равно не понимаю, — заявил упырь, мотнув головой.
Кажется, ворон, перебирая лапами по жёрдочке, буркнул что-то вроде: «Дуррень», — но Персефоний не был уверен, и потому не стал требовать извинений. Тем более, он и впрямь отчего-то чувствовал себя не слишком умным.
— Чего не понять-то? Капиталы он тут приумножает, — разъяснил капитан. — Я слыхал, две посреднические конторы держит в Лионеберге, чем-то ещё в Майночи занимается. Но по документам числится как безработный инвалид третьей группы с врождёнными пороками, утративший здоровье на войне за независимость, полный кавалер трёх орденов, жертва репрессий имперского режима, единственный кормилец шести смертельно больных родственников и опекун пяти умственно отсталых сироток.
— Вы хотите сказать, что он там... — Персефоний не договорил, указав глазами на дверь.
— Натурально, получает на всех пособия, подъёмные, северные, высокогорные, арендные, за вредность, а также талоны, справки о льготах и разрешения на бесплатные ремонты квартир.
— К-каких квартир?
— Выморочных...
Дверь приоткрылась, в щель выскользнул гном. Всё с той же вежливой улыбкой он кивнул человеку и упырю, произнёс:
— Удачи вам, господа, — и засеменил по коридору, заталкивая в карман сюртука пачку каких-то бумаг.
— Следующий! Не задерррживаем! — поторопил ворон.
— Ваша очередь, сударь, — напомнил Борозда Портакович. — Желаю удачи.
Персефоний встрепенулся и шагнул к двери. Да нет, полно, в смятении думал он, не может это быть правдой! Капитан пошутил. Грубовато, даже некрасиво, можно сказать — эпатажно (во всяком случае, Персефоний был достаточно эпатирован и чуть не забыл поздороваться, войдя в кабинет) — но только пошутил...
— Доброй ночи! — сказал ему один из трёх чиновников, не поднимая глаз от строчек, по которым водил, близоруко щурясь, карандашом. — Садитесь.
— Доброй ночи, — ответил Персефоний и сел напротив чиновника.
Сколько раз бывал он тут — всё не переставал удивляться. Кабинет за номером «три» планировался как просторный, но три громоздких стола и три зловещих на вид шкафа, три секретера и три замызганных стенда с ящичками картотеки, а также внушительный бронированный сейф с алой пентаграммой вокруг наборного диска были расставлены таким образом, что посетителю очень даже нетрудно было заработать острый приступ клаустрофобии.
Мало того, что мощные, как бастионы, письменные столы, за которыми высились огромные чёрные кресла, а также секретеры и шкафы, поставленные боком к стенам, образовывали причудливый лабиринт, продвижение по которому затрудняли хлипкие, не с первого взгляда приметные и оттого постоянно попадающиеся под ноги стулья для посетителей, так ещё безвкусные кашпо и дико раскрашенные керамические горшки, из которых расползались зелёные щупальца каких-то экзотических и, по виду, голодных растений, разномастные картины на стенах да тяжеленная чугунного литья люстра под потолком совершенно уничтожали саму мысль о свободном пространстве.
И сидели за тремя столами три чиновника ночной смены.
Был один из них оборотнем-волколаком — косая сажень в плечах, примерно столько же во чреве и семь пядей во лбу; глаза — что плошки, а ручищи — вылитые грабли. Румяный он был и свежий, кровь с молоком — дивиться оставалось, как сохраняет он цветущий вид в пропитанном бумажной пылью кабинете. Несмотря на предписанный уставом человеческий облик на рабочем месте, из-под верхней губы выглядывали хищные клыки, однако вид у волколака был весёлый. Толстые пальцы его ловко пересчитывали и перекладывали по столу пачки мятых купюр различного достоинства.
Второй же чиновник был фантомом — но совсем иного рода, чем бывший работник опиумокурильни. Сей чиновный призрак был похож на чуть подсвеченное мистическим огоньком туманное облачно, втёкшее в идеально выточенный по форме тела хрустальный сосуд. У него можно было даже разобрать черты лица, правда, при этом пришлось бы напрягать воображение, но уж ладно скроенный костюм просматривался без малейшего напряжения. Фантом с увлечением читал что-то по лежавшей перед ним бумажке, драматически жестикулируя и время от времени обводя присутствующих долгим взглядом, как бы вопрошающим: понимаете ли вы, осознаёте ли, потрясены вы уже, или нужно повторить? К сожалению, голос его был так же призрачен, как и костюм: тот — одна видимость, этот — одна слышимость, а значения никакого.
Третий же — был человеком. Но, Боже, каким! Иссохшая плоть его навевала мысли о мумификации, цвет забывшей солнце кожи — о привидениях, крючковатые пальцы — о когтях гоулов, разрывающих могилы, крючковатый нос — о клювах стервятников, оттопыренные уши — о парусах «Летучего голландца», бесцветный голос — о зловещем шёпоте баньши... А глаза — ни о чём.
Или, если очень уж напрячь воображение, то, пожалуй, о пустыне.
Вот этот-то чиновник и пригласил Персефония садиться.
Персефоний сел. Стул в кабинете вёл себя приличнее, чем его сородичи из коридора, по крайней мере, скрипнул едва слышно, но под весом посетителя принимался ходить ходуном.
Впрочем, на молодого упыря всё это окружение уже не производило особенно сильного впечатления. Поначалу — да, он выходил отсюда, точно узник из темницы, жадно хватая ртом воздух и молясь, чтобы днём не мучили кошмары. Потом впечатления потеряли остроту, чувства притупились. Он уже привычно поджал ноги, садясь на предательский стул, так и норовивший сбросить посетителя, и стал ждать внимания к себе.
Чиновник-человек, как всегда, поднял взгляд на посетителя, лишь отыскав в документе нужное место и дважды внимательно его перечитав. Удовлетворённо кивнув своим мыслям, он спросил Персефония:
— Имя?
— Персефоний.
— Полное имя?
— Не пользуюсь.
— Класс?
— Псевдонежить.
— Вид?
— Упырь, — ответил упырь и не удержался от того, чтобы слегка приоткрыть клыки.
— В каком классе уродились?
— В человеческом.
— Стаж упырства?
— Два года.
— Стаж человечности?
— Девятнадцать лет.
Чиновник, со стуком опуская перо в чернильницу, записал ответы Персефония. Процесс письма, по-видимому, доставлял ему ни с чем не сравнимое наслаждение.
На первый взгляд предположить это было трудно. Невыразительное лицо чиновника, явно не приспособленное для сложных мимических упражнений, словно раскололось на несколько частей. Лоб сморщился, потеснённый подскочившей кверху правой бровью, тогда как левая, напротив, опустилась, а навстречу ей двинулась левая щека, и блёклый глаз под напором двух противоборствующих сторон сжался в щёлочку, напоминающую узкую и длинную бойницу. Крючковатый нос остался недвижим, но прилегающие к нему области постиг сущий катаклизм: рот мигрировал на пространство, освобождённое левой щекой, и там, на приволье, приоткрылся, но другая половина его, хотя ей и досталась вполне обширная область, видно, не справилась с предоставленной свободой и боязливо сжалась. Подбородок делал вид, будто происходящее его не касается, но то был обман: на самом деле ему не терпелось вступить в переговоры с языком, кончик которого осторожно выглядывал наружу.
Жуткое зрелище... Однако, сладивши с нервной дрожью, посторонний наблюдатель мог, присмотревшись, обнаружить в этом хаосе определённое единство, взаимосвязь и даже взаимоподдержку частей. Левый глаз бдел — правый восторгался. Правый угол рта отдавал все силы нелёгкой борьбе с грамматикой — левый по мере возможности улыбался, упиваясь сочетанием букв. Лоб мыслил — губы шевелились и, согласовав свои движения с кончиком языка, при поддержке подбородка, выступали в плавном танце, беззвучно произнося слова. Даже такой независимый с виду нос, и тот вполне определённо предавался мечтам о гармонии строгих линий, что выстраивались на бумаге под равномерный скрип пера.
Даже уши, вроде бы трепетавшие вполне произвольно, на самом деле участвовали в общем тайнодействии. Они чутко следили, не приближается ли кто, чтобы нечистым взором осквернить идеально ровные строчки, постичь бесправно секрет созидания стройного ятя, горделивого ера и милой проказницы ижицы, а то и сказануть что-нибудь под руку, изгнав вдохновение.
Но вот первая серия вопросов была занесена в скрижали. Чиновник поднял голову. Части лица ещё не вполне распрощались с образом совершенства, запечатлённым на бумаге, и какую-то секунду сохраняли прежнее положение, пока чиновник фокусировал взгляд на Персефонии, только потом стали расползаться по своим родным местам.
— Упырь, значит? — переспросил он. — Девятнадцать и два? Стало быть... — он протянул руку к счётам и перекинул костяшки. — Двадцать один, стало быть. Если в целом брать.
— Двадцать один, — подтвердил Персефоний и, видя, что чиновник поднимается из-за стола, сказал: — Моя карточка вон там, за вашей спиной.
Чиновник окатил его ледяным взором и проскрипел:
— Милостивый государь! Прошу вас не вмешиваться в отлаженный рабочий процесс!
Обычно Персефоний не склонен был к подобным, изначально бессмысленным спорам, но сегодня что-то выбило его из колеи. Может, слова Борозды Портаковича о гноме Худозвонском (то есть — шутка, конечно, шутка о тайном миллионере!), а может, рыдания студента, любящего родину по брошюре, а скорее, всё в целом — и молодой упырь воскликнул:
— Милостивый государь, но для чего вам нужно проходить весь длинный путь, если в конечном счёте вы всё равно вернётесь вот к этой картотеке и достанете мою карточку из тринадцатого ящика?
Чиновник вздрогнул и замер. Минуту смотрел он на упыря, как на диковинку, а потом сообщил:
— Здесь я задаю вопросы.
И он двинулся в путь.
Это была настоящая одиссея, сопряжённая с многочисленными трудностями и испытаниями. Чиновнику предстояло обогнуть стол, разминуться со щупальцеобразными стеблями экзотического растения, угнездившегося на шкафу, что перегораживал прямую дорогу, обойти чиновника-фантома, который обязательно попытается ухватить коллегу за рукав и что-то рассказать, протиснуться между волколаком и секретером (а волколак тоже не упустит случая перемолвиться словечком) — и это только для того, чтобы достичь первого пункта странствий.
Персефоний вздохнул и приготовился ждать. Он эту дорогу уже знал наизусть, и видел, что сегодня она займёт времени больше обычного. Раздражённый препирательством посетителя, чиновник-человек шагал неверной походкой, не вписывался в повороты, возмущённо цокал языком и непрерывно ворчал.
Когда он проходил мимо чиновника-призрака, тот аж испугался, воспарил над креслом и принялся беззвучно расспрашивать с участливым видом. Но человек только рукой махнул.
— Что это вы так разнервничались, Дакакий Высмеевич? — добродушно поинтересовался у него чиновник-волколак, слюнявя пальцы и молниеносно пересчитывая очередную стопку купюр. — Это не полезно для здоровья.
— Ах, оставьте, оставьте свои шутки, суетное вы существо! — бросил ему человек. — Порядок нужен, порядок во всём, а вам лишь бы хохотать...
— Насчёт порядка, Дакакий Высмеевич, вы меня напрасно попрекаете, уж чего-чего, а порядка у меня вдоволь, — заверил волколак, любовно поглаживая пухлые пачки денег. — А что до прочего, так отчего же не похохотать, когда радостно?
Дакакий Высмеевич, как раз обогнувший его стол и вышедший на траверз нужного каталога, только саркастически хмыкнул.
Персефоний наблюдал искоса, как он, ведя пальцем по каталожным ящичкам, отыскивает отделение «Ночные», раздел «Псевдонежить» и подраздел «Упыри». «Пятый, пятый сверху», — внушал Персефоний — но не было у него таланта к внушению, и Дакакий Высмеевич нашёл нужный ящичек не раньше, чем изучил надписи на четырёх предыдущих.
В пятом сверху ящичке подраздела «Упыри» хранилась, видимо, какая-то памятка, сверившись с которой, Дакакий Высмеевич направился ко второму пункту путешествия — к шкафу, в котором хранились списки стоящих на учёте граждан. Просмотрев их, он обнаружит, что нужная ему личная карточка с самого начала находилась у него за спиной, начнёт пробираться к ней — мимо сейфа, вокруг ещё одного шкафа и через щель между секретером и столом призрака.
Потом он убедится, что карточка наличествует — и начнётся новое странствие, великий поход шкафу, с которым приходится сталкиваться каждому, входящему в кабинет, ибо стоит он, проклятый, чуть не в самых дверях. Там чиновник возьмёт папку... наверное, очень тощую, а то и вовсе пустую...
Но мало ему этого будет, мало! Не поверит он на слово, и будет новый путь, и из недр ещё одного шкафа явится на свет уже ненавистная Персефонию форма №13. Со всем этим добром чиновник возвратится наконец-то за свой стол, переведёт дыхание, выпьет воды из графина, затем проведёт подробный опрос по форме №13, сделает сводную запись, откроет папку... если в ней есть хоть какие-то бумаги, он их пролистает, а если пуста она — раскроет, рассмотрит пустоту и скажет: «Работы для вас, господин... э, Персефоний, нет».
Упырь не раз уже замечал время, что приходилось ему проводить в третьем кабинете, и, странное дело, по часам выходило минут пять. А по ощущениям — часа три.
Чиновник-волколак вынул из стола несколько конвертов и принялся раскладывать по ним деньги.
— Эх, побольше бы нам таких гномов! — вздохнул он.
— Пропади они пропадом, эти ваши гномы, господин Троешкуров, — отозвался протискивавшийся у него за спиной человек.
— Типун вам на язык, Дакакий Высмеевич! — испугался тот. — Что ж я без них делать буду? Это, представьте себе, примерно то же самое, как если бы вы лишились вот этого вот упырька!
— И за что вы надо мною всегда насмехаетесь, господин Троешкуров? — не слишком убедительно обиделся Дакакий Высмеевич. — Да ещё в такую минуту. Если желаете знать, я и впрямь теряю его. Жаль — аж слёзы наворачиваются. Такой всегда был тихий, скромный, точный, как часы — прямо сердце радовалось с ним работать. Однако же вот, принесла нелёгкая разнарядку, есть работа для упырей. И ведь заметьте, он ровно знает: дерзит сегодня, вопросы задаёт.
— Ай-ай, — посочувствовал Троешкуров, вставая из-за стола и надевая шинель поверх разбухшего от конвертов сюртука.
Персефоний тихонько перевёл дыхание. Странные, диковатые для непосвящённого речи чиновников мало занимали его, но он расслышал радостную новость. Для упырей появилась работа! Да полно, не обманул ли его слух?
Троешкуров надел шляпу, распрощался и направился к двери, где лавируя между предметами мебели, а где словно раздвигая их своим холёным сытым телом. Дакакий Высмеевич, двигаясь у него в фарватере, успешно преодолел значительную часть лабиринта и вскоре вернулся к своему столу, достал личную карточку упыря, идентифицировал Персефония и приступил к всегдашнему допросу:
— Образование? Профессиональные навыки? Дополнительные навыки?
«Наверное, послышалось мне, — печально подумал Персефоний, привычно рассказывая о неоконченном высшем образовании, об уроках фехтования, которые он брал в Сент-Путенберге, и о нескольких месяцах работы в медицинской лаборатории в качестве эксперта в отделе анализа крови. — Конечно, послышалось. Для упырей давно нет никакой работы. Её нет для военных, нет для лесничих, для студентов, для фантомов...»
— Я готов хоть трубочистом, хоть фонарщиком, лишь бы иметь лицензию на питание, мне не хватает разовых талонов, — закончил он, уже твёрдо уверенный, что ложную надежду ему внушила слуховая галлюцинация на почве хронического недоедания.
Однако Дакакий Высмеевич, открыв папку, не произнёс ожидаемого «нет». Он выдержал театральную паузу, во время которой лицо его попыталось принять (и приняло — но не всё сразу, а по частям, из-за чего пропала львиная доля эффекта) торжественно-великодушное выражение.
— Позвольте поздравить вас, господин Персефоний, — промолвил он, доставая из папки лист бумаги, но не спеша его показывать или зачитывать. — Нашему государству нужны упыри.
Сердце Персефония забилось быстрее. Стены как по волшебству раздвинулись, голова закружилась, словно от свежего воздуха после душной комнаты.
— Да-да, как ни печально сознавать, мы с вами расстаёмся, — продолжал Дакакий Высмеевич. — К сожалению, никому ещё не удалось создать совершенный бюрократический аппарат, изолированный от внешнего мира. В отношения чиновников и граждан всё время кто-то вмешивается. Сегодня наши с вами отношения прерваны тем фактом, что правительству требуются упыри на государственную службу.
— Я согласен, — торопливо сказал Персефоний. – Медицина? Анализы крови? Или требуются развитые способности?..
— Ничего подобного! — возвестил чиновник. — Ни специальность, ни опыт трудовой деятельности, ни возраст и, соответственно, развитые видовые свойства значения не имеют. Достаточно быть упырём.
— Я согласен! Что нужно делать?
— Казнить преступников.
Персефоний вздрогнул. Теперь он был совершенно уверен, что ослышался, и хотел переспросить, однако обнаружил, что язык ему не подчиняется.
Дакакий Высмеевич, однако, не дожидаясь вопросов, сам пояснил:
— Как вам, должно быть, известно, детальное рассмотрение на всех уровнях власти вопроса, кто виноват в неполном успехе войны за независимость, привело к выявлению в обществе обширного пласта преступно настроенных личностей. Не то, чтобы штат исполнителей приговоров был недостаточен... Однако государство прозорливо смотрит в будущее и хочет обеспечить себя новыми кадрами. Итак, извольте ознакомиться с правами и обязанностями. Здесь всё, что нужно: режим работы, лимит кровопития, дополнительные вознаграждения, ответственность... Читайте. Да что же вы? Читайте!
Персефоний медленно встал. Чиновник глядел на него с изумлением, а он на чиновника... наверное, тоже с изумлением, но поручиться упырь не мог: он не чувствовал собственного лица.
— Да что у вас, сударь, от радости ум за разум зашёл? — уже грубо воскликнул чиновник.
— А у вас? Да как вы смеете...
— Что?!
Теперь и чиновник вскочил. Они стояли по обе стороны стола и сверлили друг друга гневными взглядами. Заинтересовавшись, чиновник-призрак воспарил над креслом и, расположившись на люстре, как в театральной ложе, стал наблюдать.
— Как смели вы, милостивый государь, предложить мне этакую мерзость? — кричал Персефоний.
— Да как вы смеете нос воротить? — корил его чиновник-человек. — Вот оно, вот оно, нынешнее воспитание! Никакого почтения к работе...
— Вы это называете работой? Презренную должность палача?
— Так-то вы голодаете, так-то стремитесь честно зарабатывать свой глоток крови...
— Что тут может быть честного?
— Так-то работать стремились! «На всё готов, хоть фонарщиком...» Вот все вы там такие...
— Да, все! — в запале подтвердил Персефоний, но всё-таки уточнил: — Где это — там? Кто — мы?
— Вы все, кто там, снаружи, — ответил ему Дакакий Высмеевич и вдруг, словно эти слова что-то надломили в нём, устало опустился в кресло. — Ох уж этот мне внешний мир... он весь — обман и фальшь. Он — вымысел, и вымышлено в нём всё. Оттуда не приходит простой запрос — обязательно слёзная мольба. А даёшь простой и ясный ответ по разнарядке — тут же что-то выдумают, будто это не просто графа в табеле, а Бог весть что... Мерзость! И как это придумать можно, чтобы графа в служебном табеле была хорошей или плохой, прекрасной или мерзкой?
Он поднял глаза на Персефония, и лицо его вдруг исказилось, точно от боли.
— Ах, уйдите, уйдите, не мучайте меня, злое вы существо, порождение ада! Уходите, возвращайтесь в свою преисподнюю, живите там как хотите: называйте вещи вымышленными именами, доверяйтесь субъективным оценкам, предавайтесь во власть преходящих эмоций! А меня оставьте, оставьте меня, не являйтесь больше в реальности!
Чиновник-призрак на люстре беззвучно зааплодировал. Персефонию стало жутко: он вдруг подумал, что на самом деле его здесь нет, а он у себя дома, за окнами вовсю жарит весеннее солнце, и лучик его, пробившись сквозь ставни, внушает спящему упырю дневные кошмары.
Проснуться, проснуться скорее! Он рванул ручку двери и выскочил в коридор.
— Следующий! — каркнул над ухом вещий ворон.
В коридоре всё было по-прежнему, скрипели стулья под новыми посетителями, ждавшими своих очередей — четырнадцатой, пятнадцатой и шестнадцатой.
— Прроходим, прроходим, не задерррживаем! — бойко командовал ворон.
Персефоний посторонился, пропуская в кабинет стройного эльфинита с броской артистической внешностью, и потёр виски. Чёрт возьми, а ведь кажется, он не спит... Весь этот бред случился на самом деле!
Персефоний посмотрел на ворона, которого запрещалось кормить, и, неожиданно даже для себя, сказал:
— Ничего не понимаю.
Ему показалось, что ворон пожал плечами.
Ну всё, довольно, пора наружу — на свежий воздух, навстречу новым поискам работы... Персефоний уже сделал было шаг, как вдруг вспомнил, что не получил положенный ему, как безработному, талон. Одна порция в неделю — это, конечно, прискорбно мало, это насмешка какая-то, а не прожиточный минимум, но всё-таки... Персефоний вновь повернулся к двери, но обнаружил, что даже ради талона ему страсть как не хочется снова входить туда и разговаривать со странным Дакакием Высмеевичем.
Можно, правда, обратиться к чиновнику-призраку, но упырь смутно представлял себе, как это возможно. Он однажды видел со стороны фантома за работой — и остался в твёрдой уверенности, что односторонний диалог посетителя и пантомима призрака по смыслу никак не были связаны.
Персефоний мялся на пороге, и вдруг вещий ворон шепнул ему:
— Не ходи.
— Что? — удивился упырь.
Ворон строго шикнул — потише, мол! — и объяснил:
— Не дадут тебе талон, да и не нужно. Всё рравно ты больше сюда не веррнёшься.
— Почему? Я сам работу найду? — обрадовался Персефоний.
— Слушай, ты что, не видишь, кто я такой? — громко возмутился ворон. — Я у дверрей кабинета сижу, а не в палатке гадателя на ярррмаррке. Я прриврратник, а не прроррок! Прроходи, дуррень, скатерртью доррога!
— Прошу извинить. Всего доброго, уважаемая птица, — сказал Персефоний и зашагал прочь.
Вслед ему донеслось:
— Прррощай!
#рассказ #фэнтези #юмор