Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик. Эту присказку я вспомнила ещё в детстве, когда гладила рубашки отца, пока мама порхала по комнате в новом халате и рассказывала соседке по телефону про какого-то Виктора из соседнего подъезда.
Мне было одиннадцать. Утюг был тяжёлый, с треснутой ручкой, от него пахло горячей тканью и чем-то палёным. Мама заметила меня, помахала рукой: мол, молодец, справляешься.
Я справлялась всегда.
***
В пятницу в конце ноября рабочий день не кончался. За окном моего кабинета рано темнело – в половину пятого уже горели фонари на парковке, мигая оранжевым. Я смотрела в монитор, но думала не о квартальном отчёте.
Думала о том, что вечером надо забрать Мишины кроссовки из ремонта, позвонить мастеру насчёт смесителя на кухне, не забыть перевести деньги за Олесину секцию и ещё – вот это "ещё" я старательно отодвигала на край сознания – решить наконец, что делать с Денисом.
Шесть месяцев. Полгода я жила с этим тихим, почти невозможным счастьем и тщательно его прятала. Как прячут что-то хрупкое, боясь, что разобьётся от одного неосторожного взгляда.
– Ася Витальевна, все уже собрались, вас ждём, – в дверь заглянула Фира, моя самая старательная сотрудница, с крошечными руками и ногтями цвета спелой сливы. – Вы идёте?
Я не сразу поняла, о чём она.
– Куда?
– Ну как же, – она всплеснула ладошками. – День матери в воскресенье. Сегодня отмечаем. Концерт, чествование, чаепитие.
Чествование. Я едва не сказала это вслух с той интонацией, которую Олеся называет "мамина кислая мина".
Не идти было нельзя. Руководство такие вещи замечает – кто в строю, кто нет. Пришлось переобуваться в туфли на каблуке, от которых к вечеру гудят ноги, подкрашивать губы перед тусклым зеркалом и тащиться в зал, где уже было душно от духов и улыбок.
Зал украсили воздушными шарами – розовыми и золотыми. На столах стояли вазочки с конфетами, которые вычтут из зарплаты. Женщины изображали радостное удивление. Я встала у стены рядом с Раей, своей заместительницей.
– Помогли бы лучше, – негромко сказала Рая, оглядывая шары. – Вместо того чтобы раз в год фигню всякую затевать. Мне вон путёвку в санаторий ребёнку обещали ещё в марте.
Она сформулировала именно то, о чём я думала секунду назад. Я не ответила, только качнула головой.
Праздник потёк вялым мутным потоком. Коммерческий директор Борис Андреевич гудел в микрофон про великий материнский подвиг. Пели песни – старые, слащавые, те, от которых хочется выйти подышать. Вручали подарки: букет в хрустящей упаковке и банку кофе с жёлтой крышкой.
Я стояла, держала букет и думала о Денисе.
Он позвонил бы мне сейчас, если бы знал. Написал бы что-нибудь смешное про чествование. Он умел так – одним словом снять напряжение, которое я ношу в плечах с утра до ночи. За полгода я привыкла к этому так, что уже не понимала: как я вообще жила без этого раньше.
Мучения продолжались два часа.
***
После окончания праздника я шла к подъезду с сумкой на плече, пакетом с конфетами, банкой кофе и букетом в хрустящей упаковке. Машину пришлось притулить за углом – все места у дома были заняты.
У подъезда стоял Руслан.
Я узнала его ещё издали – по осанке, по тому, как он переминался с ноги на ногу. Джинсы, чёрная куртка, тяжёлые ботинки. Явно старался выглядеть прилично. Получилось так себе.
Я подошла и, прежде чем он открыл рот, уже принюхалась. Привычка, выработанная за годы брака, – точная, почти животная. Спиртным не пахло, но одеколона было явно много, и под ним угадывалась мята жвачки. Возможно, просто освежился. Возможно, маскировал.
Восемь лет я вот так принюхивалась. Прислушивалась к интонациям. Надеялась, что в этот раз всё будет иначе. Верила. Тянула. Вытаскивала.
На душе стало тяжело и знакомо, как бывает, когда достаёшь из шкафа старую вещь, которую давно пора выбросить, но рука не поднимается.
– Асенька, – сказал он.
По одному слову я поняла: не пьян, но выпивший. Малость, для храбрости. Потом догонится.
– Я очень устала, – сказала я. – Говори быстро и уходи. Денег не дам.
Руслан изобразил оскорблённое достоинство – он умел это делать, у него был целый арсенал обиженных поз.
– Мне деньги не нужны. Я с серьёзным разговором. Ради тебя, Ася.
Ради меня. Я не удержалась и усмехнулась.
Он насупился.
– Тебе всё хихоньки. А от чего ты, между прочим, устала? Весь день в тёплом кабинете сидела.
– Ну конечно, – согласилась я. – Устают только когда шпалы укладывают. Ещё раз спрашиваю – чего надо?
– Кто тебе вон этот веник подарил? – он кивнул на букет в моих руках. – Отвечай.
Вот это было уже не смешно.
Я прищурилась и сделала резкий шаг вперёд. Руслан попятился. Семь лет как в разводе, а рефлексы остались.
– Цветы мне подарили на работе на День матери, – сказала я тихо и отчётливо. – А вот тебя это волновать не должно. Право задавать мне подобные вопросы ты потерял давно.
Он как-то сразу съёжился. Стал меньше ростом – или мне показалось.
– Я же как лучше, – пробормотал он.
– Катись отсюда, благодетель.
Я хотела пройти мимо, но он взял меня за руку. Осторожно, почти робко. Посмотрел в глаза – как голодный пёс, именно так, я не придумала это сравнение, оно само всплыло, потому что в нём было что-то от брошенного существа, которое не понимает, за что с ним так.
– Я вас видел, – сказал он. – Тебя и его. Ты его любишь.
Я не стала спрашивать, где и когда. Не имело значения.
Он жил один уже несколько лет. Я разведена. Нам с Денисом никто ничего не запрещал. Мы взрослые люди, у каждого за плечами своя боль, свои дети, свои пустые вечера, которые мы по отдельности научились заполнять работой и усталостью, пока не встретились.
– Не твоё дело, – сказала я, но уже без прежнего напора.
– Не моё, – кивнул он. – Сам виноват. Потерял тебя. Но дети, Ася. У нас ведь дети. Я им отец. Другой мужчина появится в доме – каково им будет. Не каждый чужих-то примет.
Челюсти сжались сами. В горле стало горячо.
– Много ли ты участия принимал в их жизни? – я слышала собственный голос и понимала, что говорю громче, чем надо, но не могла остановиться. – Может, уроки с ними делал? В путешествия возил, мир показывал? Играл с ними? Книжки на ночь читал? Подарки покупал?
Он молчал.
– Знаешь, какую музыку слушает твоя дочь? А в какие игры играет твой сын? Как зовут их учителей, их друзей? Ты только прикладывался к бутылке и жалел себя, думал о себе и ни о чём больше. А теперь являешься сюда с грустной мордой и рассуждаешь, каково им будет.
Я понимала, что кричу. Во дворе было тихо, и мой голос разлетался между домами. Плевать.
– Лучше вообще никакого отца, чем такое пустое место.
Руслан слушал. Не огрызался – это было неожиданно. Обычно минуты покорности и унылого самоедства перетекали у него в агрессию, в обвинения, в хлопанье дверьми. Но сейчас он только понурился, сунул руки в карманы и вздохнул.
– Правильно ты всё говоришь. Мог бы – исправил. Но не могу. Кругом опоздал. Ты только, Ася, подумай хорошо. Мужики-то они, знаешь...
Он махнул рукой.
– Ну, ты знаешь.
И пошёл прочь.
Я смотрела ему вслед и чувствовала не злость – усталость. Старую, давнюю. Ту, что накапливается не за один вечер, а за годы, когда несёшь всё сама и уже не замечаешь, что гнёшься.
***
Квартира встретила меня теплом и запахом гуляша. Баба Наташа готовила – это я поняла ещё в прихожей, когда сняла наконец каблуки и почувствовала, как ноги благодарно расслабляются.
Свекровь появилась из кухни сразу – будто ждала. Невысокая, плотная, с руками, которые всегда что-то делают: вытирают, складывают, поправляют. Наталья Семёновна. Баба Ната.
Она переехала к нам три года назад после того, как у неё закончился срок аренды в соседнем районе. Дети к ней привязались, и я не нашла в себе сил отказать – да и не хотела.
С тех пор баба Ната стала частью нашего механизма – варила, убирала, забирала Мишу из школы, когда я задерживалась. Я была ей благодарна. Искренне. Это не мешало нам иногда смотреть друг на друга с тем особым выражением, которое означает: мы обе знаем, что думаем, и обе молчим.
Сейчас она не молчала.
– Ася, нам нужно поговорить, – сказала она серьезным голосом.
Я поставила сумку. Повесила куртку. Букет положила на тумбочку.
– Слушаю.
Из Олесиной комнаты выглянула дочь. Пятнадцать лет, тёмные волосы убраны в небрежный пучок, в руках телефон – но смотрела она на меня, не в экран. Значит, знает. Значит, они уже говорили.
Миша появился из своей комнаты тихо, как он умеет, встал у стены и смотрел большими серьёзными глазами. Десять лет. Он всё понимает. Иногда мне кажется, что он понимает больше, чем следовало бы в его возрасте.
– Руслан позвонил, – начала свекровь. Голос у неё был ровный, заготовленный. – Сказал, что ты с кем-то встречаешься. С мужчиной. Уже долго.
– Полгода, – сказала я.
– Почему мы не знали?
Потому что я боялась вот этого разговора. Потому что знала, чем он закончится. Но говорить это вслух не имело смысла.
– Потому что это моя жизнь, – сказала я вместо этого.
Баба Ната поджала губы. Не со злобой – с болью, это я умею различать.
– Ты думаешь о детях? Он им чужой. Придёт чужой мужчина в дом, и что? Дети не простят.
– Мама, ты бросишь нас? – это Миша. Тихо, почти шёпотом.
– Никто никуда не уходит, – сказала я.
– Но он будет здесь? – не отступал он.
– Миша...
– Он нам чужой, – повторила баба Ната. – Вот Олеся что скажет? Олеся, скажи матери.
Олеся подняла глаза от телефона.
– Я не знаю его, – сказала она. – И знать не хочу.
Пятнадцать лет. Максимализм абсолютный, как и должно быть в пятнадцать. Я сама была такой – только у меня не было мамы, которой можно было бы это сказать.
Я стояла посреди прихожей в одних носках и смотрела на трёх человек, которые в ответ смотрели на меня. Трое, которых я люблю.
Трое, ради которых я семь лет делала всё сама – работала, тянула ипотеку, забирала из секций, проверяла уроки, варила суп, гладила форму, подписывала дневники, договаривалась с учителями, возила к врачам, покупала кроссовки, следила, чтобы в холодильнике не было пусто.
Семь лет.
И сейчас они смотрели на меня так, будто я собиралась что-то у них отнять.
– Я устала, – сказала я. – Дайте мне умыться.
Я прошла в ванную и закрыла дверь на щеколду.
***
Ванная у нас маленькая – повернуться негде. Я опустила крышку унитаза, села и закрыла лицо ладонями. Тишина.
Не настоящая – за дверью слышались шаги, негромкие голоса, звук телевизора из комнаты. Но здесь, за щеколдой, была моя тишина. Единственное место в этой квартире, где я могла побыть без чьих-то ожиданий.
Я вытащила телефон и позвонила Денису.
Он ответил на втором гудке.
– Привет, – сказал он. Голос ровный, тёплый. Такой бывает у людей, которые умеют быть спокойными, умеют держать себя.
– Привет, – сказала я.
Пауза. Он не торопил.
– Они знают, – сказала я. – Дети. Свекровь. Руслан что-то разболтал.
– Как они?
– Как ты думаешь. Свекровь говорит, что ты им чужой. Миша спрашивает, брошу ли я их. Олеся молчит, что хуже всего.
– Ася.
– И Руслан приходил. Предупредить, что я принимаю неправильное решение. Радетель нашёлся.
– Ася, – повторил он. – Это первый разговор. Не последний. Они привыкнут.
– Денис, ты не понимаешь. Они будут давить. Свекровь умеет – она делает это мягко, но каждый день. Олеся будет молчать и смотреть. А Миша...
Я умолкла.
– Что Миша?
– Он спросил, брошу ли я их, – повторила я. – Ему десять лет. Он спросил это всерьёз.
– Ты не бросаешь их.
– Они так не думают.
– Есть вещи, которые нельзя изменить, Денис, – сказала я и сама не узнала свой голос – усталый, ровный, почти чужой. – Я сказала своим, и они ожидаемо против. Я не знаю, смогу ли я тянуть это всё одновременно.
– Хочешь сказать, нам нужно расстаться? – он спросил тихо. – Ты бросаешь меня?
Пауза длилась секунду. Я почувствовала, как что-то сжалось под левым ребром – коротко, как укол.
– И ты туда же, как ребёнок, – сказала я.
– Ася, ты несправедлива. Не руби с плеча. Это только первый шаг. Вместе, постепенно, мы справимся.
Я поняла, что сейчас расплачусь. Не от горя – от того, что он говорил правильные слова, а я не знала, как в них поверить.
– Прости. Мне нужно идти. Я перезвоню.
– Ася.
Я сбросила вызов. Сидела ещё минуту, глядя в белую плитку с трещиной над краном. Хотела внести его в чёрный список. Рука не поднялась.
***
За ужином говорили мало. Баба Ната разложила гуляш с картофельным пюре – готовила она хорошо, это было правдой. Миша ел сосредоточенно, не поднимая глаз.
Олеся ковыряла вилкой, телефон лежал рядом, но она его не брала. Свекровь подкладывала всем добавки и молчала с таким видом, будто уже всё сказала и теперь ждёт, когда слова дойдут.
После ужина я мыла посуду, закрывшись на кухне.
Горячая вода, пена, тарелки. Я мыла и думала о том, что всё к лучшему. Что так проще. Что дети важнее. Что Денис найдёт кого-нибудь без такого груза. Убеждать себя не получалось.
Снова проснулся телефон.
Я подумала: если это Денис, я не выдержу ещё одного разговора. Но на экране высветилось: Мама.
Я вытерла руки о полотенце и ответила.
– Привет, Ассоль, – бодро проговорила она.
Больше никто так меня не называл. Мама назвала так, видимо, в надежде, что я вырасту и высмотрю на горизонте Алые паруса. Я никогда её об этом не спрашивала – она умела уходить от неудобных вопросов так изящно, что ты и не замечал, как тема менялась.
Все знали меня как Асю.
– Привет, мам.
– Я из Египта вернулась. Не восторг, знаешь – среднее, но в целом неплохо. Сервис хромает, кухня пресная, но море было хорошее, и тренер по йоге попался толковый. Ты представляешь, там была женщина из Екатеринбурга, так она каждое утро...
Мама последние пятнадцать лет жила в Москве. Туда её увёз третий муж – хороший человек, состоятельный, он любил её искренне. Потом он ушёл, оставив маму в большой квартире и без финансовых забот.
Она вышла замуж ещё раз, но вскоре развелась – ей стало скучно. Насколько я знала, она до сих пор не теряла надежды найти идеального мужчину, хотя, по правде, все её варианты были очень даже неплохи.
Просто мама из тех женщин, которым хорошего всегда мало – не из жадности, а из какого-то врождённого ожидания чуда. Она лёгкая. Всегда была лёгкой. Она не ходила, а порхала – это не метафора, это буквально описание того, как она двигалась по комнате.
Пока я в одиннадцать лет гладила рубашки и кормила таксу по кличке Фокс, она смеялась в телефонную трубку и не проверяла мой дневник. Пока я в четырнадцать готовила ужин, она уезжала на выходные с очередным поклонником.
– Ты у меня слишком серьёзная, – говорила она. – На таких и ездят все, кому не лень.
– Ты, например, – отвечала я однажды.
Она тогда расхохоталась. Нисколько не обиделась. Это было и хорошо, и невыносимо одновременно.
– ...а потом этот тренер говорит: дышите животом, представьте, что вы морская звезда. Ну, я представила, конечно, хотя со стороны, наверное, смешно выглядело. Спасибо, мам, у нас тоже всё хорошо.
Я сказала это раньше, чем подумала.
Мама осеклась.
– Ой, да не дерзи, – хохотнула она. – Я бы всё равно спросила, когда рассказала бы про себя. Ну что ты за ворчунья такая. Вот я в твои годы...
– Мама.
– Что?
– Я отлично знаю, какая ты была в мои годы и что делала.
Пауза.
– Может, потому что ты так весело жила... – я начала и умолкла.
Голос дрогнул. Это было неожиданно – я не собиралась, я никогда не позволяла себе этого, не с ней, не с вечным балованным ребёнком, которому вечно было хорошо.
– Ассоль, – сказала мама другим голосом. Без смешинки. – Что-то произошло?
И я рассказала. Сама не поняла как – слова сорвались с губ, и я уже не могла остановить их.
Рассказала про Дениса, про то, каким он был, про то, как полгода я прятала это счастье, как Руслан стоял у подъезда, как баба Ната сказала "он нам чужой", как Миша спросил, брошу ли я их, как я сидела в ванной и сбросила звонок.
Мама слушала. Ни разу не перебила. Это было так на неё непохоже, что я едва не остановилась – проверить, не отключился ли звонок.
Но она слушала.
***
Когда я замолчала, прошло несколько секунд.
– Прости, дочка, – сказала она.
Я не сразу поняла.
– Что?
– Прости меня.
Никогда в жизни. Ни разу за сорок лет – ни "прости", ни "я была неправа", ни "мне жаль". Мама не говорила таких слов. Не потому что была жестокой – просто они не входили в её обычный словарный запас. Она жила настоящим, не оглядывалась, не копила вину.
Я замерла. Пальцы сжали телефон крепче.
– Это из-за меня ты отрастила себе такое чувство долга, что жить с ним невозможно, – продолжала она.
Я стояла у раковины, рука лежала на краю мойки, вода из крана капала.
– Нам-то всем это на пользу вышло, что ты на себя всё взяла и везёшь, – говорила мама. – А вот тебе – во вред. Пойми ты это наконец.
– Мам...
– Олеся скоро парня найдёт – он у неё будет на первом месте. Миша вырастет, у него своя жизнь начнётся. Баба Ната... она хорошая женщина, но прилипала. Рано или поздно она найдёт своё место. И останешься ты одна. И будешь ругать себя, что оттолкнула Дениса.
Капля. Ещё капля. Я не закрыла кран.
– Никто не оценит твою жертву, не надейся. Дети уж точно. А если ты им когда-нибудь об этом скажешь – знаешь, что они ответят? "А мы тебя не просили". Вот что они ответят.
– Они говорят: он им чужой.
– Подумаешь. Сроднятся. Всё от вас с ним зависит – как выстроите, так и будет. Но если ты себе сейчас шанса не дашь – будешь терзаться всю жизнь. И их заодно сгрызёшь, кстати. Сами будут не рады.
Я почувствовала, как что-то сдвигается внутри. Медленно, с усилием – как тяжёлая дверь, которую давно не открывали.
– Мам, ты говоришь как мать из какого-нибудь романа.
– Похоже, на египетском солнце перегрелась, – сухо сказала она.
– Нет. Погоди. Я не ёрничаю. – Я закрыла кран. – Я это ценю. Правда. Спасибо.
Она помолчала.
– Дай слово, что сделаешь, как я говорю. Ассоль. Слышишь меня?
– Слышу.
– Дай слово.
Я знала, как поступлю. Уже знала – с той секунды, как она сказала "прости". Или даже раньше – с той секунды, как поняла, что рука не поднялась внести его в чёрный список.
– Обещаю.
– Вот и славно, – сказала мама прежним своим тоном, лёгким и чуть насмешливым. – Ты у меня девочка старательная. Вот и постарайся всё наладить, устроить правильно. Уж это-то ты умеешь.
Мы поговорили ещё немного. Она рассказала про соседку по отелю из Новосибирска. Я слушала и думала: вот же она – та мама, которую я иногда угадывала между строк, но не видела целиком. Та, которая умеет. Просто обычно не считает нужным.
Попрощались. Ей пора было принимать ванну с морской солью.
***
Я опустила телефон на столешницу и стояла так, глядя в окно. За стеклом светились окна соседнего дома. Где-то там жили люди, у которых тоже был свой вечер, свои разговоры, свои тяжёлые двери.
Какой всё-таки необычный день. Руслан у подъезда. Баба Ната в прихожей. Мишины глаза. И мама, которая сказала "прости" – впервые за сорок лет.
Я подумала: может, именно так и устроена жизнь. Когда думаешь, что день только забирает, – вдруг оказывается, что он и дал что-то. Негромко. Без объявлений.
Из комнаты вышла Олеся.
Она остановилась в дверях кухни, помялась – что для неё несвойственно, она обычно говорит прямо, как я в её возрасте.
– Мам, – сказала она наконец.
– Что?
– Поужинала?
– Нет.
– Там гуляш ещё остался. Баба Ната оставила.
Она не ушла. Стояла, держалась за косяк. Потом тихо, почти про себя:
– Мамулечка...
Я обернулась. Она смотрела в пол.
Мамулечка. Она не говорила так лет пять – с тех пор, как решила, что уже взрослая. Это слово сейчас было неловким и самым точным одновременно.
– Иди спать, – сказала я мягко. – Всё хорошо.
Она кивнула и ушла.
Я постояла ещё минуту. Потом взяла телефон.
Денис ответил сразу – будто ждал, не выпуская телефон из рук.
– Это я, – сказала я.
– Я знаю.
– Я обещала перезвонить.
– Я помню.
Пауза. Но не тяжёлая – живая.
– Прости за то, как я говорила, – сказала я. – Это было несправедливо.
– Ты устала.
– Это не оправдание.
– Для меня – оправдание, – сказал он просто.
Я прислонилась спиной к холодильнику. Закрыла глаза на секунду. За стеной Миша уже спал, наверное – в его комнате было тихо. Баба Ната приглушила телевизор. Олеся переписывалась с подружками – из-за двери иногда долетал её тихий смех.
Обычный вечер. Обычная квартира. Моя жизнь.
– Я хочу тебя познакомить с ними, – сказала я. – Не завтра. Не через неделю. Но хочу. Правильно и без спешки.
Он молчал секунду.
– Хорошо, – сказал он.
– Это не будет просто.
– Я знаю.
– Баба Ната будет смотреть на тебя как на захватчика.
– Переживу.
– Олеся, скорее всего, нагрубит.
– Я в курсе, как ведут себя пятнадцатилетние.
Я почти улыбнулась.
– Миша тебя проверит. Он задаёт странные взрослые вопросы.
– Я люблю странные взрослые вопросы.
Плечи сами расправились – чуть-чуть, незаметно. Как будто кто-то наконец открыл форточку в комнате, где давно не хватало воздуха.
– Спокойной ночи, Ася.
– Спокойной ночи.
Я ещё немного постояла на кухне после того, как завершила звонок. Потом выключила свет, прошла по тёмному коридору, заглянула к Мише – он спал, одеяло сбилось, я поправила.
Заглянула к Олесе – она не спала, но телефон убрала и сделала вид, что читает. Я не стала ничего говорить. Просто прикрыла дверь.
В спальне я легла и уставилась в потолок.
Худший вид предательства – предать себя. Не знаю, кто это сказал первым. Но это правда. Я чувствовала её сейчас всем телом – как чувствуешь правду, когда она наконец доходит не до головы, а глубже.
Я не стану этого делать.
Ни за что не стану.
За окном была обычная пятница в конце ноября. Фонари на парковке мигали оранжевым. Где-то проехала машина. Дом затихал.
Я закрыла глаза и, кажется, впервые за долгое время заснула быстро.