Книгоиздатели ловят волну от новостей об экранизации Нолана, выпустили совершенно волшебный томик Одиссеи в переводе Вересаева с замечательными иллюстрациями. Надеюсь, Нолан ещё и за Илиаду возьмется, потому что объективно не хватает Вересаевских переводов на книжном рынке.
Я, конечно, купила этот томик и, пожалуй, начну свою Одиссею именно с него.
Пролог и эпилог в четырех песнях
Первые четыре Песни Одиссеи называют в быту Телемахией не просто так. Именно о приключениях сына Одиссея, Телемаха, мы в них и читаем. В первой Песне мы сначала подслушиваем разговоры богов на Олимпе о том, что Одиссей загулялся, пусть и не по своей воле, пора уже вызволить его из сладкого плена нимфы Калипсо и вернуть домой на Итаку. Замышляют они все это, пока главный Одиссеегонитель, Посейдон, отдыхает в Эфиопии. Гермес отправляется вразумлять Калипсо, а Афина - Телемаха. Телемаху действительно требуется божественное вмешательство. Мальчик вырос без отца. Сначала тот десять лет стоял под Троей, а потом еще столько же его носило по всему Средиземному морю (карта на втором фото в галерее выше). Мать Телемаха и жену Одиссея Пенелопу одолевают "женихи". Нет, они не имеют ничего общего с красавчиками с картины Уотерхауза, которые тщатся развлечь Пенелопу игрой на музыкальных инструментах и цветами. Развлекают они себя в доме Пенелопы, пожирая царские запасы и настаивая на том, что Одиссей давно мертв и Пенелопа должна выбрать нового мужа. Ну то есть царя. Ведут себя нагло, но Пенелопа боится их, поэтому придумывает свою хитрость с саваном, который она ткет днем, а ночью распускает. У хитроумного мужа хитроумная жена. Но женихи узнают об этом и начинают настаивать еще наглее и надменнее. Телемах бездействует. Афина посещает его в виде торговца и вселяет в его сердце смелость дать отпор женихам и отправиться на поиски информации об отце.
Во второй песне Телемах созывает народное собрание, на котором пытается дать отпор женихам и отправиться на поиски информации об отце. Как всегда, на практике все немного сложнее, чем из сладких уст богини. Но она его не оставляет, принимая теперь облик Ментора, старого друга отца. Телемах все же отплывает с Итаки.
В третьей песне Телемах добирается до города Пилос, где царствует старец Нестор, ветеран Троянской войны. И здесь Нестор повествует о том, что случилось с ахейцами после разрушения ими Трои:
"Из наших в то время все лучшие пали:
Лег там Аякс бедоносный, там лег Ахиллес и советов
Мудростью равный бессмертным Патрокл, и лежит там мой милый
Сын Антилох, беспорочный, отважный и столько же дивный
Легкостью бега, сколь был он бесстрашный боец."
"Но когда, ниспровергнувши город Приама великий,
Мы к кораблям возвратилися, бог разлучил нас: Кронион
Бедственный путь по морям приготовить замыслил ахейцам.
Был не у каждого светел рассудок, не все справедливы
Были они – потому и постигнула злая судьбина
Многих, разгневавших дочь светлоокую страшного бога".
Корабли Менелая и Агамемнона разделились. Царь царей остался на берегу приносить гекатомбы богам, надеясь их умилостивить, а Менелай вместе с Нестором и Одиссеем отправился в путь. Однако чуть позже Одиссей решил вернуться. В общем, боги рассеяли ахейцев по Средиземному морю.
Каждый вернулся в свой срок, но не каждый туда, где его ждали. Жена Агамемнона, Клитемнестра, как мы знаем, готовила ему вероломную смерть со своим любовником Эгистом. Царскому сыну Оресту пришлось сделать тяжёлый выбор и отомстить убийцам отца.
"Счастье, когда у погибшего мужа останется бодрый
Сын, чтоб отмстить, как Орест" - резюмирует Нестор:
"Так и тебе, мой возлюбленный друг, столь прекрасно созревший,
Должно быть твердым, чтоб имя твое и потомки хвалили.
...
Слышали мы, что, твою благородную мать притесняя,
В доме твоем женихи беззаконного делают много.
Знать бы желал я: ты сам ли то волею сносишь? Народ ли
Вашей земли ненавидит тебя, по внушению бога?"
Да, Нестор, нас всех даже три тысячи лет спустя терзает тот же вопрос.
После беседы Афина раскрывает свое инкогнито и удаляется, а Нестор устраивает на следующий день в её честь жертвоприношение. Очень интересно читать описание, все-таки документ давно ушедшей эпохи.
Поскольку теперь Телемах на большой земле, то продолжает он свое путешествие в Спарту к Менелаю (по совету Нестора) на колеснице, вместе с сыном Нестора Писистратом.
В четвертой песне Телемах прибывает ко двору Менелая, где встречается с вернувшейся, вернее, с возвращенной на родину Еленой. В первый вечер все рыдают, вспоминая героев войны. Елена и Менелай вспоминают историю с троянским конем, которая уже не вошла в сюжет Илиады. Про то, как Одиссей притворился нищим и отправился на разведку в Трою, а Елена его узнала, и про то, как они сидели внутри коня.
Утром Менелай рассказывает, как при отбытии из Египта застрял на острове Фарос без попутного ветра и дочь морского старца Протея, умеющего принять любую личину, подсказала Менелаю узнать у Протея, почему тот встречает столько затруднений на пути домой. Протей после некоторых уговоров рассказал ему и как пуститься в путь и что стало с другими участниками похода.
Можно сказать, что первые четыре песни Одиссеи выполняют две функции. В них описывается неприятная ситуация на Итаке, которая ждет по возвращении Одиссея, в которой оказалась его семья, а также они служат в каком-то смысле эпилогом к Илиаде, потому что на протяжении этих песен буквально все вспоминают о конце войны и возвращении героев.
Трудности перевода
Как и обещала, сравню несколько ударных пассажей с переводом Стариковского)
По некоторым речевым оборотам (включая один из моих любимых) переводчики находятся в согласии.
Вересаев:
Ей отвечая, сказал собирающий тучи Кронион:
"Что за слова у тебя из ограды зубов излетели!"
Стариковский:
Зевс, облаков собиратель, ответил Афине:
"Что за слово, дитя, за ограду зубов скользнуло!"
А вот упоминание той самой ноздреватой губки, которой сейчас вытирают стол перед трапезой, а потом будут вытирать кровь женихов.
У Вересаева она ноздреватая:
В зале же вестники вместе с проворными слугами дома
Эти – вино наливали в кратеры, мешая с водою,
Те, – ноздреватою губкой обмывши столы, выдвигали
Их на средину и клали на них в изобилии мясо.
А у Стариковского скважистая:
Глашатаи и проворные слуги вино и воду
Смешивали в кратерах - для ухажёров, другие
Скважистой губкой протирали столы и двигали,
а третьи делили обильное мясо на части.
А вот Афина снизошла к Телемаху под видом торговца, здесь сразу и веслолюбивые тафосцы (моряки хорошие значит), и винно-чермное море, о цвете которого было сломано столько филологических копий уже в новое время.
Вересаев переводит:
"а сам я владыка тафосцев
Веслолюбивых, приехал в своем корабле со своими;
По винно-чермному морю плыву к чужеземцам за медью"
А Стариковский:
"Я - повелитель тафосцев веслолюбивых.
Нынче на судне прибыл - плыву с командой
По винноцветному морю к чужеродным людям
В Темесу - за бронзой."
Этот эпитет "винноцветное море" (др.-греч. oinops pontos) породил обширную дискуссию о том, как древние греки воспринимали цвет. Они действительно не видели, что море синее? Ведь, если ты понимаешь, что оно синее, зачем называть его винноцветным? В 1858 году Гладстон предположил, что у древних греков физиологически еще не полностью развился зрительный аппарат, отвечающий за восприятие синего и зеленого спектров (мне сразу вспомнилось раннее цветное кино). Здесь мы приходим к вопросу, определяет ли язык сознание, или сознание язык, и насколько они тождественны. Гипотеза Сепира-Уорфа утверждает, что структура и лексика родного языка определяют мышление и способ познания реальности. Люди быстрее различают те оттенки, для которых в их языке есть отдельные названия (например, в русском языке синий и голубой воспринимаются как разные цвета, а в английском это просто оттенки одного слова blue). А у инуитов, как мы помним по Смилле, сколько-то дофига названий для снега, потому что им из него жилье строить. Гладстон со своими греками-дальтониками фактически сформулировал сильный вариант гипотезы Сепира-Уорфа, буквально приводящий к полному исключению неназванных категорий из сознания. Слабый вариант, принятый сейчас, предполагает, что используемые термины смещают фокус внимания на определенные явления, но это не значит, что все остальное становится невидимым.
Противники гипотезы дальтонизма древних греков отмечают, что сам эпитет oinops буквально означает «выглядящий как вино» (корень oinos — вино, op — видеть). То есть в качестве перевода здесь бы, возможно, был ближе вариант - виноподобное, потому что цвет - не единственная категория зрения, и эпитет "винноцветное" сужает до нее. И на закате море именно так и выглядит.
В 2011 году лингвист Гай Дойчер развил эту тему в книге «Сквозь зеркало языка». Он доказал, что у древних греков просто отсутствовало само понятие «синий цвет». В их языковой картине мира цвета делились не на оттенки, а на категории яркости и темноты, из-за чего эпитеты выбирались по контрасту, а не по буквальному совпадению.
Вообще, по-моему, Гомер любил красивые эпитеты, и это понятно уже даже из тех нескольких цитат, которые я привела. В следующем отрывке у Вересаева эти эпитеты очень яркие, а Стариковский снизил выражение до обыденной речи:
"Пред женихами когда бы в таком появился он виде,
Короткожизненны стали б они и весьма горькобрачны!"
Vs.
"Одиссей - таким пусть предстанет он ухажёрам,
Тотчас бы сгинули, стала бы горькой женитьба"
(ōkymoroi) это короткожизненны
(pikrogamoi) это горькобрачны
Кстати, перевод Вересаева вместе с исходником можно посмотреть здесь.
Вопрос о том, надо ли нам переводить все сложные прилагательные чужого языка вновь придуманными сложными прилагательными на наш, я думаю, не имеет правильного ответа. Мне они нравятся)
Ещё один интересный термин, который в переводе Жуковского я поняла в несколько ироническом ключе:
"Выехал я поискать, не узнаю ли что про отца я,
Стойкого в бедах царя Одиссея, который, по слухам,
Вместе с тобою под Троей сражался и город разрушил."
Так переводит Вересаев. У Стариковского стойкий в бедах Одиссей превращается в выносливого. А у Жуковского он был в бедах постоянным. Не знаю, почему, оттого ли что в дальнейшем Одиссей часто сетовал на свою судьбу, или по объективным причинам большого количества его неудач, но у меня сложилось впечатление, что в бедах постоянный это постоянно попадающий в разные беды) Выносливый и стойкий, конечно, звучит героичнее)
Что там дальше...
Дальше придется поговорить о власти.
Власть
Лет пять назад мы читали Гомера большим чатом под эгидой Армена Захаряна. У него есть несколько интересных роликов на канале, посвященных Гомеру, гомеровскому эпосу, конкретно Одиссею. Очень советую. Общение в чате было интересным, и в процессе него, конечно, встал вопрос о том, что за странная такая схема наследования власти. На что вообще претендуют женихи и с какой стати? Почему отец Одиссея не правит, или Телемах, который уже прилично вырос, ему двадцать?
Допустим, отец был слишком стар, а в таком (каком, таком, кстати? - еще вернемся к этому) сообществе царь это тот, кто может отстоять свое лидерство с оружием. Почему обязательно нужно жениться не Пенелопе?
Казалось бы, тут просвечивает как раз концепция матрилинейности. Когда Телемах отвечает на вопрос Афины в образе веслолюбивого странника, кто его отец, говорит, что мать утверждает, что Одиссей, а на самом деле - кто же может знать своего отца! Однако Пенелопа не с Итаки. Она спартанка. "Выдав Пенелопу замуж за Одиссея, Икарий стал упрашивать его остаться в Спарте, а когда тот отказался, он долго шел за колесницей, в которой уезжали молодожены, и умолял свою дочь остаться. Одиссей, который до этого времени хранил молчание, повернулся к Пенелопе и произнес: «Или ты отправляешься на Итаку по своей воле, или, если тебе дороже твой отец, оставайся здесь, но уже без меня!» Вместо ответа Пенелопа лишь ниже опустила покрывало. Икарий, понимая правоту Одиссея, разрешил дочери уехать, а сам воздвиг изваяние в честь скромности, которое до сих пор можно увидеть в четырех милях от города Спарты как раз в том месте, где происходила эта сцена" - это Грейвс пересказывает Павсания. И здесь мы видим уже явный и недвусмысленный патриархат. Не похоже, что Пенелопа была каким-то особым залогом легитимности власти на Итаке сама по себе, только как вдова Одиссея и мать Телемаха. В Спарте она была племянницей царя. Но женихи претендуют на власть именно на Итаке. Если законность на острове обеспечивается самим царем и его "дружиной" и царь исчезает, а дружина начинает безобразничать, то апеллировать в общем-то не к кому и титул царицы становится номинальным, хотя все еще и желанным. Возможно, существовала всё-таки необходимость сохранить видимость преемственности власти даже при ее силовом захвате. Как Сфорца, отнявший Милан у Висконти, женился всё-таки на женщине Висконти при этом.
Вообще, я думаю, Пенелопа не только из целомудрия Одиссея ждала. Она понимала, что новый муж убьет Телемаха. Как новый самец в прайде убивает львят от предыдущего, чтобы самка снова приступила к спариванию. Выбор у нее был в общем-то никакой.
И на что же похожа эта власть? Она не очень похожа на настоящий институт царской власти, который существовал в микенскую эпоху, когда произошла Троянская война. Скорее это какой-то институт вождества, родо-племенные отношения. Откуда они нарисовались в эпосе про микенцев? Это анахронизм. Сам Гомер жил в таком мире. После катастрофы бронзового века и волны дорийского вторжения политическое устройство было отброшено назад, поэтому выглядит здесь более первобытным, чем оно было на самом деле у микенцев.
И это не единственный анахронизм у Гомера. Спарта хороший пример. Не было никакой Спарты во времена Менелая. Ну, может, была деревня какая-то в окрестностях действительно значимого города - Амикл. Именно в нем царствовали Тиндарей и Леда, туда съезжались свататься к Прекрасной Елене длинноволосые прекраснопоножные ахейцы. А, когда дорийцы пришли, они захватили Лаконию, в том числе и Амиклы, ко времени Гомера они стали захолустьем недалеко от Спарты. Поэтому у него Тиндарей спартанский царь. Иначе смешно бы звучало для современных ему слушателей. Князь Мытищ и Всея Руси (мытищинцы, не обижайтесь). Из Амикл, видимо, уехала на Итаку и Пенелопа.
В общем, ахейское и дорийское было хорошо перемешано и взболтано в поэмах Гомера.
"Новая мысль тут явилась у дочери Зевса Елены.
Снадобье бросила быстро в вино им, которое пили, -
Тонут в нем горе и гнев и приходит забвение бедствий".
Эгегейский негрони
Негрони один из лучших крепких коктейлей. В поиске подходящих к книге коктейлей нашла его белый вариант - Эгейский негрони, который мне, конечно, сразу понадобилось попробовать. Но пришлось делать твист на тему Эгейского негрони, поскольку ликера италикус не нашлось. В исходном варианте, который любители реверсинженирили из коктейля, подаваемого в баре в Афинах, в стакане для смешивания со льдом смешивают по 30 мл ликера италикус, белого вермута и лондонского сухого джина. Два последних ингредиента найти несложно, а вот чем заменить возрожденный в 2016-м году Джузеппе Галло итальянский аперитив XIX века, настоянный на цедре калабрийского бергамота, сицилийского цитрона, ромашке, лаванде, горечавке, желтых розах и мелиссе? Можно было, конечно, попробовать повторить подвиг Бернарда Блэка, бадяжившего со своим бухгалтером случайно выпитое дорогое вино из первых попавших под руку компонентов, но я... Ну, в общем, я так и поступила. За цитрусовую компоненту у меня отвечал трипл сек, для розовых нот в букете я добавила немного розового сиропа. Так что мой домашний вариант Эгейского негрони готовится так: в стакане для смешивания со льдом смешиваем 30 мл джина, 30 мл сладкого белого вермута, 20 мл апельсинового ликера и 10 мл розового сиропа. Переливаем в рокс на лед, тихонько потягиваем и отправляемся в путь по хребту широчайшего моря древней поэзии.