— Ты вообще понимаешь, что окрошку надо делать на квасе?! — Тётя Галя поставила кастрюлю на стол с таким грохотом, что ложки подпрыгнули. — На квасе, Ниночка! А не на этой твоей кефирной жиже!
Нина не обернулась. Продолжала резать огурцы, мелко, аккуратно, как её учила мать. Не эта мать — другая.
— Я слышу тебя, тётя Галь.
— Слышишь! — Галина Петровна всплеснула руками. — Слышит она! Ты третье лето сюда приезжаешь, и третье лето я наблюдаю этот кошмар. Кефир! В окрошку!
— Дядя Серёжа кефир любит.
— Дядя Серёжа много чего любит! — тётка подошла к холодильнику, распахнула дверцу, долго смотрела внутрь. — Дядя Серёжа и варёную картошку холодную любит. Мы теперь что, прямо из холодильника будем есть?
Нина отложила нож. Развернулась.
Тётя Галя стояла у холодильника, держалась за дверцу. Не смотрела на племянницу. Смотрела куда-то в глубину полок — туда, где стояли два одинаковых контейнера с надписями маркером: «Галин» и «Серёжин».
Нина это увидела впервые. Хотя, может, и не впервые. Может, просто раньше не замечала.
— Тёть Галь. Ты квас принесла?
— Принесла, принесла. — Галина Петровна закрыла холодильник, поставила на стол трёхлитровую банку. — Вот. Домашний. Я три дня ждала, пока выбродит.
— Три дня?
— А ты думала как? Купила в магазине и готово? — тётка уже снова заводилась, голос набирал привычный напор. — Это квас, Нина. Живой продукт. Его уважать надо.
— Ладно. — Нина взяла банку, понюхала. — Хороший.
Галина Петровна неожиданно замолчала. Это было странно — она редко молчала на кухне. Кухня была её территорией, и на своей территории она обычно не закрывала рот ни на минуту.
— Серёжа приедет к обеду? — спросила Нина.
— Не знаю.
Коротко. Без продолжения. Нина покосилась на тётку — та возилась с редиской, срезала хвостики, складывала в миску. Движения резкие, отрывистые.
— Он вчера ночевал дома?
Тётя Галя подняла взгляд. Посмотрела на племянницу долго, с прищуром.
— А тебе зачем?
— Да так. Просто его машины во дворе нет.
— Уехал с утра. — Галина Петровна снова уставилась в редиску. — По делам.
— По каким делам в воскресенье?
— Нина. — В голосе тётки появилось что-то новое. Не злость — что-то другое, тяжелее. — Ты приехала отдыхать или допрашивать?
— Приехала помочь тебе с огородом. И вот стою, помогаю с окрошкой.
— Помощница. — Но это прозвучало без яда. Почти тепло.
Нина вылила квас в кастрюлю. Кефир убрала обратно в холодильник — в отдел, где не было контейнеров с подписями, просто обычные продукты. Общие.
— Яйца варёные есть?
— В кастрюльке, на плите. — Тётя Галя кивнула через плечо. — Я с утра сварила. Думала, ты к завтраку встанешь, а ты дрыхла до десяти.
— Устала с дороги.
— Четыре часа на электричке — устала! — снова вскинулась тётка, и это уже было привычно, это было правильно, это был нормальный звук этой кухни. — Вот мы в молодости на картошку ездили — сутки в поезде, и ничего, бежали ещё!
Нина улыбнулась. Начала чистить яйца.
За окном шумел старый тополь. Со двора пахло нагретой землёй и укропом с грядки.
Окрошка получилась холодной только снаружи.
Нина разлила по тарелкам, поставила на стол, добавила сметану — тётя Галя сметану уважала больше, чем любые разговоры о правильном питании. Сели друг напротив друга. За окном тополь не унимался.
— Хорошо сделала, — сказала тётя Галя после второй ложки. Нехотя, но честно.
— Твой квас. Квас хороший.
— Три дня, говорю же.
Помолчали. Это было не то молчание, которое давит, — скорее то, в котором что-то зреет, как тот же квас. Нина ела и смотрела на тётку. Галина Петровна за эти три года как-то усохла. Не постарела — именно усохла, стала меньше, компактнее. Раньше она заполняла собой всю кухню разом: голосом, жестами, запахом духов «Красная Москва». Сейчас сидела аккуратно, локти прижаты, ложку держит двумя пальцами.
— Ты похудела, — сказала Нина.
— Жара. — Тётя Галя не подняла взгляда. — В жару не хочется.
— С весны жара?
Галина Петровна поставила ложку. Посмотрела на племянницу — внимательно, как смотрят на человека, которого давно не видели и пытаются понять, изменился ли.
— Ты от мамы приехала или сама?
— Сама.
— Она тебя не посылала?
— Тёть Галь. Мне тридцать два года.
— Ну и что? — Галина Петровна взяла ложку обратно. — Мне пятьдесят восемь, а мама меня до сих пор посылает. Вот позавчера позвонила — говорит, поезжай на рынок за черешней, там дешевле. Я говорю, мама, мне некогда. Она говорит, некогда ей. — Тётка хмыкнула. Не весело, но и не горько. — Поехала за черешней.
Нина смотрела на два контейнера в холодильнике — они были видны через приоткрытую дверцу. Кто-то её не закрыл до конца.
— Серёжа давно так делает? — спросила она. — Контейнеры отдельно.
Тётя Галя не ответила сразу. Съела ложку окрошки. Потом ещё одну.
— С февраля, — сказала наконец. — Сам придумал.
— С февраля, — повторила Нина. — И ты молчала?
— А что говорить? — Тётя Галя встала, унесла тарелку к раковине. Спиной к племяннице. — Взрослые люди, разберёмся.
— Разобрались?
— Нина. — Предупреждение в голосе. Не злое — усталое.
— Я просто спрашиваю.
— Просто она спрашивает. — Галина Петровна открыла кран, закрыла, снова открыла. Тарелку не мыла — стояла и держала под струёй руки. — Ты знаешь, сколько мы с ним прожили?
— Тридцать один год.
— Тридцать один. — Тётка наконец взяла губку. — Я в двадцать семь за него вышла. Он тогда на заводе работал, получал хорошо. Мама говорила — бери, таких больше нет. Я взяла.
— Ты любила его.
— Любила, — согласилась Галина Петровна. Без паузы, без надрыва. Просто факт. — И сейчас люблю. В этом вся и беда.
Нина встала, подошла к окну. Во дворе под тополем стояла скамейка — старая, покрашенная зелёной краской поверх облупившейся зелёной краски. На скамейке лежала кошка. Чужая, дворовая, никому не принадлежащая.
— Он к кому-то ходит? — спросила Нина.
Тётя Галя выключила воду.
— Нина.
— Тёть Галь. Я не мама. Я не побегу звонить и рассказывать.
Долгая пауза. Кошка на скамейке перевернулась на другой бок.
— Не знаю, — сказала наконец тётка. — Вот честно — не знаю. Может, и ходит. Может, просто так. Он стал другой — тихий, отдельный. Контейнер этот придумал. Говорит, у него своя диета. Какая диета, Нина? Он всю жизнь ел всё подряд и радовался!
— Ты спрашивала его?
— Спрашивала. — Тётя Галя вернулась к столу, села, но уже не так — боком, вполоборота, будто готовилась встать снова. — Он говорит: ничего не происходит, Галь, просто мне так удобнее. Удобнее! Тридцать один год было неудобно, а теперь вдруг удобнее!
— И ты поверила?
— Нет. — Коротко. — Но что мне делать? Скандалить? Я скандалила в марте. Он взял куртку и уехал на три дня к Витьке. Вернулся — молчит. Я молчу. Живём.
Нина отошла от окна. Взяла со стола хлеб, отломила кусок просто так, не чтобы есть — чтобы занять руки.
— А Витька знает?
— Витька его лучший друг с армии. Витька всегда всё знает и всегда молчит. Мужская солидарность, — тётка произнесла это с такой интонацией, будто речь шла о заговоре международного масштаба.
— Значит, есть что скрывать.
— Или просто мужики, — вздохнула Галина Петровна. — Нина, я тебя вот о чём спрошу. Ты зачем приехала? Правда зачем?
За окном хлопнула калитка. Обе обернулись.
Во двор въезжала серая «четвёрка» дяди Серёжи.
Дядя Серёжа вошёл в кухню с пакетом. Увидел Нину — остановился на секунду, потом улыбнулся. Улыбка была правильная, радостная, дядина.
— Нинок! Приехала всё-таки!
— Приехала, дядь Серёж.
Он поставил пакет на табуретку, полез обниматься — пах бензином и ещё чем-то, незнакомым, сладковатым. Тётя Галя смотрела на пакет. Нина это видела.
— Окрошка есть? — Дядя Серёжа уже тянулся к холодильнику.
— На столе, — сказала тётя Галя. — В кастрюле.
— О! — Он заглянул. — На квасе?
— На квасе.
— Галь, ты лучшая. — Он потрепал жену по плечу, мимоходом, как трепают знакомую кошку. Привычно и без особого смысла.
Тётя Галя не пошевелилась.
Нина смотрела на пакет. Обычный, белый, из супермаркета. Ручки завязаны. Не завязывают пакеты с продуктами.
— Дядь Серёж, — сказала она. — Ты по каким делам в воскресенье?
Он наливал окрошку, не обернулся сразу.
— Да к Витьке заехал. У него с машиной что-то, попросил посмотреть.
— А пакет?
Теперь обернулся. Посмотрел на пакет, потом на Нину, потом на тётю Галю — быстро, одним взглядом.
— Витька передал кое-что. Инструмент один, я ему давно обещал вернуть.
— Можно посмотреть? — спросила Нина.
В кухне стало очень тихо. Даже тополь за окном как будто перестал шуметь.
— Нина, — сказал дядя Серёжа. Голос ровный, но что-то в нём сдвинулось, как сдвигается земля перед тем, как осыпаться. — Ты что, проверять меня приехала?
— Нет. Просто спросила.
— Просто она спросила. — Он поставил тарелку на стол. Сел. — Галь, ты её натаскала?
— Серёжа. — Тётя Галя наконец повернулась. Смотрела на мужа спокойно, только пальцы на краю стола — белые, прижатые. — Она сама.
— Ясно. — Он взял ложку. — Семейный допрос в воскресенье. Хорошо живём.
— Серёжа, — сказала тётя Галя. — Что в пакете?
Пауза. Он ел. Медленно, аккуратно. Нина вдруг подумала, что никогда раньше не видела, чтобы дядя Серёжа ел аккуратно — он всегда торопился, хлебал, хрустел, просил добавки не дожевав.
— Вещи, — сказал он наконец.
Тётя Галя не переспросила. Просто смотрела.
— Мои вещи, Галь. — Он отложил ложку. — Я хотел сам сказать, не вот так. Не при Нинке.
— Я уйду, — сказала Нина.
— Сиди, — сказала тётя Галя. Тихо, но так, что Нина осталась.
Дядя Серёжа потёр лицо ладонью. Снизу вверх, как человек, который не спал ночь.
— Я снял квартиру. Небольшую, на Садовой. Хотел до сентября подождать, пока Нинка уедет, пока огород уберёте. А потом сказать нормально, без спешки.
— До сентября, — повторила тётя Галя. Голос ровный. Слишком ровный. — Значит, ты всё лето собирался жить здесь и знать, что уедешь?
— Галь...
— И контейнер этот — ты уже тогда знал?
— С февраля я знал, — сказал он тихо. — Прости.
Нина смотрела на кастрюлю с окрошкой. На квасе. Три дня выбраживал.
— Там женщина? — спросила тётя Галя.
— Нет, — сказал дядя Серёжа. И по тому, как сказал — просто, без лишних слов, без оправданий — было понятно, что это правда. — Просто устал, Галь. Не от тебя. От себя. Не знаю, как объяснить.
— Не объясняй. — Тётя Галя встала. Взяла его тарелку с окрошкой, вылила обратно в кастрюлю, поставила кастрюлю в холодильник. — Доешь дома. На Садовой.
Дядя Серёжа взял пакет. Поднялся. У двери остановился.
— Нинок, ты не думай плохого.
— Я не думаю, дядь Серёж.
Он кивнул. Вышел. Калитка хлопнула.
Тётя Галя стояла у холодильника. Держалась за ручку — так же, как утром. Только теперь не смотрела на контейнеры.
Нина не говорила ничего. Просто встала, налила в два стакана холодного кваса из банки — остаток, немного, на донышке — поставила один перед тёткой.
Тётя Галя отпустила холодильник. Села. Взяла стакан, но не пила.
— Вот и всё, — сказала она. Не горько, не с надрывом. Как говорят про погоду.
— Не всё, — сказала Нина.
— Тридцать один год, Нин.
— Я знаю.
— Он контейнер подписал. — Тётя Галя посмотрела на стакан. — Маркером. Аккуратно. Значит, давно уже в голове держал. Пока я квас ставила, пока грядки поливала — он уже знал.
— Тёть Галь.
— Что?
— Ты сейчас реветь будешь?
Галина Петровна посмотрела на племянницу. Долго. Потом что-то в лице дрогнуло — не слезами, чем-то другим, почти похожим на удивление.
— Наверное, буду. Потом. — Она наконец отпила из стакана. — Хороший квас получился.
— Очень хороший.
— Три дня стоял. — Тётка поставила стакан, выровняла его точно по трещине на клеёнке. — Знаешь, я ведь утром, пока ты спала, вышла в огород. Помидоры смотрела. Там один куст завалился, подвязать надо. Стою, подвязываю, и думаю — вот странно. Всё то же самое. Огород тот же, помидоры те же, утро то же. А внутри уже пусто.
— Не пусто. Просто по-другому.
Тётя Галя хмыкнула. Без радости, но и без злости.
— Умная ты стала, Нинок. Это хорошо или плохо?
— Не знаю ещё.
За окном дворовая кошка слезла со скамейки, потянулась, ушла куда-то под забор. Скамейка осталась пустой, нагретой, зелёной.
— Останешься до среды? — спросила тётя Галя.
— Останусь до пятницы.
— Огород поможешь убрать?
— Помогу.
— И куст подвяжем.
— Подвяжем.
Тётя Галя встала. Открыла холодильник, достала контейнер с надписью «Серёжин», не глядя выбросила в мусорное ведро. Потом подумала — и выбросила свой тоже.
— Буду в одном есть, — сказала она. — Места больше.
Нина допила квас. Поставила стакан.
На клеёнке осталось мокрое кольцо — ровное, почти идеальное.