Продолжение записок графа Михаила Дмитриевича Бутурлина
Вскоре по отъезде государя наследника (Александр Николаевич), приехала во Флоренцию княгиня Татьяна Васильевна Голицына с меньшим своим сыном князем Борисом Дмитриевичем и с больной своей внучкой, княжной Долгоруковой, коей было тогда 10 или 11 от роду лет. При ней находился домашним медиком Андрей Станиславовичи Кронберг, основавший позднее Московскую детскую больницу. Сам же князь Дмитрий Владимирович Голицын, со старшими своими сыном князем Владимиром, прибыл, помнится мне, отдельно, и немного позднее.
Вслед за тем один за другими приехали на зимний сезон наши соотечественники:
- Иван Петрович Мятлев с женою;
- Мавра Егоровна Быховец, с неразлучной подругой своей Настасьей Сергеевной Голубковой (об артистической натуре коей придется еще говорить);
- г-н Феллер с женой (тульский помещик и сын известного, в Москве, в начале столетия, медика);
- г-н Мясоедов, весьма талантливый художник-аматер, женатый на единственной дочери бывшего нашего бригадного генерала Христофора Фёдоровича Солдаена;
- княгиня Ольга Армандовна Долгорукова, рожденная графиня Сен-При (здоровье коей было совершенно расстроено);
- князь Леонид Михайлович Голицын с женою, княгиней Анной Матвеевной, рожденной Толстой;
а под конец зимы (т. е. уже в 1839 г.) Варвара Александровна Шатилова, рожденная Алябьева, с сестрой своей Екатериной Александровной Алябьевой и с незамужней еще своею дочерью Лидией Николаевной.
Приехал также осенью 1838 г. Эмиль Шернваль (брат красавиц графини Пушкиной и Демидовой, ныне Карамзиной).
Будучи принят у нас в доме, он рассказывал, как пароход "Николай", шедший из Кронштадта, сгорел и как ему, находившемуся тогда на этом пароходе, удалось спастись.
Мне всегда досадно на И. П. Мятлева, что они посвятил недюжинный свой лирический дар исключительно на буффонство, так скоро пресыщающее. Вот начало стихов, для которых он просил было меня написать музыку, чего, однако же я не исполнил.
Упадет таракан
В мой стакан,
Не всползет,
Не всплывёт,
Пропадет.
далее не помню.
О московской цыганомании он говаривали, что, - "Слушать их нельзя с экстазом, разве лишь с подбитым глазом".
Я удостоился великой чести представить Ивана Петровича Мятлева, по его о том просьбе, принцу Иерониму Монфору (здесь Жером Бонапарт), благоволившему ко мне. Мятлев, по-видимому, очень понравился бывшему вестфальскому монарху и сделался с того времени частыми его посетителем. Весьма естественно, что Иван Петрович произвел сразу такое впечатление: его можно было заслушиваться по целым часам, так как рассказы его были приправлены остротами и комизмом, и все это "coulait de source" (лилось из источника).
На обратном его пути из Неаполя через Флоренцию (уже в начале лета), он уверял меня, что бывший его итальянский камердинер, к коему он было привык, отошел от него в Неаполе из-за того только, что этого человека принимали там за приезжего господина и величали его титулом "eccelenza" (превосходительство), титул, безразборчиво даваемый неаполитанцами всем почти иностранцам, более прочих тративших деньги.
Иван Петровичи передал мне также, что, в бытность его в Париже, он всячески домогался знакомства с герцогиней д’Абрантес, дабы иметь случай высказаться насчет пасквильного ее сочинения "о жизни императрицы Екатерины II", и отчасти достиг желаемой цели.
Некий француз, из интимного кружка этой писательницы, не замедлил предложить свои услуги Ивану Петровичу, чтобы представить его знаменитой дюшессе; а он только и хотел того, чтобы "отозваться, что отклоняет от себя честь знакомства с автором книги", которую он определил словами "que c’est la bave d’un crapeaud, vomie aux pieds de l’idole d’une nation" (что это слюни мерзавца, извергнутые к ногам кумира нации (яндекс-перевод)), и радовался мыслью, что его слова, буквально переданы будут, на следующий день, по принадлежности.
Он сообщил мне также, что где-то по дороге, на альпийских высотах, они посетили поселившегося там известного когда-то петербургского кондитера Лареда. Разбогатевший у нас иностранец выстроил себе усадьбу наподобие русской избы и в ней радушно принимал людей русских.
С Мятлевыми путешествовала молодая английская мисси, коротко им знакомая. Она была весьма недурна собой и с манерами, обличавшими привычку вращаться в высших кругах общества. Иван Петрович говорил, что "эта особа пользовалась особенными расположением баденской принцессы Стефании", каковое обстоятельство он не упустил довести до сведения принца Монфора.
Тогда шла с большим фурором во Флоренции опера "Лукреция Борджиа" (Гаэтано Доницетти), с первоклассными артистами итальянского полуострова, г-жой Унгари, тенором Мориони, басом Козелли и меццо-сопрано, - девицей Маццарелли.
Я были из самых ярых поклонников таланта г-жи Унгари и лично познакомился с нею в Лукке, во время тамошнего летнего оперного сезона. Иван Петрович, поражённый драматическим ее пением и игрой, просил меня "познакомить его с нею". Мы отправились с утренним к ней визитом и застали ее в хлопотах по устройству вновь купленного ею дома с пространным садом.
Иван Петрович говорил также, что "флорентийское наше общество, по пестрому и разнородному своему составу, было почти то же, что общество на германских летних водах". Да и действительно, за исключением приёмных домов князей Понятовских и принца де Монфора, графини Липоны (вдовы Мюрата) и Г. Ф. Орлова, персонал общества сменялся при каждом зимнем сезоне.
Весть, дошедшая тогда до нас, о помолвке великой княжны Марии Николаевны с принцем Максимилианом Лейхтербергским возбудила в Иване Петровиче и в некоторых из русских людей чувство негодования, понятное весьма: ибо принц Евгений Богарне числился ничем более, как одним из "медиатизованных немецких принцев", и то потому только, что был женат на дочери Баварского короля. Сообразно с этим, соотечественники наши находили, что "если сын такого рода принца удостоен руки дочери русского царя, то любой из дворянских-княжеских родов (некогда владетельных) мог бы претендовать на подобную же честь".
После Ивана Петровича, замечательнейшею в своем роде из русских особ была во Флоренции Мавра Егоровна Быховец, рождённая Крюкова, женщина оригинальная в физическом и нравственном отношениях.
Начнем с ее наружного вида. Она стригла седые, но густые свои волосы в кружок "à la moujik", носила мужскую широкопольную (кажется, белую) шляпу и у себя дома не выпускала почти из рук длинного, черешневого чубука и трубки с Жуковым табаком. Ей было тогда, по-видимому, за 50 лет. Сложения она была тучного, с двойным подбородком, тонким правильным с горбом носом и держала голову откинуто назад, как бы от привычки повелевать, что и действительно, если верить молве, было ей привычно в отношении к покойному ее супругу Степану Антиповичу, и вообще, осанкой и даже профилем, она напоминала, отчасти, портреты Екатерины II.
Состояние ее было довольно значительное, но та же злословная молва гласила, якобы оно не безукоризненно было приобретено во время управления ею Нижегородской губернии, номинальным губернатором коей был некогда ее супруг.
Я слышал от его племянника, Григория Андреевича Быховца, что дядя его пользовался особым к нему расположением великой княгини Екатерины Павловны, по ходатайству или даже по рекомендации коей поручено было ему в 1815 и 1816 годах разобрать и привести в порядок все дела, оставшиеся по кончине принца Ольденбургского, для чего отведено было С. А. Быховцу в Аничкином дворце помещением с назначением в подмогу ему чиновников.
Позднее он впал в идиотизм и в этом положении умер и погребен в своем имении, Тарусского уезда, в с. Истомине. Как бы то ни было, но Мавра Егоровна, по смерти своего мужа, завещавшего ей все свое имение (оно было благоприобретённое), щедро поступила с его племянником, вышесказанным Григорием Андреевичем, коему передала с. Истомино с деревнями, всего около 800 душ.
И даже много позднее, когда Григорий Андреевич лишился всего своего состояния через неудачные спекуляции, она призрела многочисленное его семейство, четырех из его дочерей поместила в институт и одновременно положила в сохранную казну на имя каждой из них по 2000 р. сер., до их совершеннолетия, а матери их, много перестрадавшей и достойнейшей Наталье Фёдоровне (урожденной Воронцовой), передала деревню во 100 душ с водяною мельницею, в Тарусском же уезде.
Таковы были светлые стороны покойной Мавры Егоровны; очень же темных не было, а были лишь человеческие слабости, из коих первенствовало скряжничество в мелочных расходах (lésinerie), много повредившее ей в заграничных отелях. Кроме того она подвержена была склонности к рому, и эта несчастная привычка сделалась под конец ежедневною для нее потребностью. Во всем остальном Мавра Егоровна была практичная и деловая барыня, палата природного ума, и одна особа, долго находившаяся при ней, говорила мне, что многие из посторонних лиц приходили к ней в Москве совещаться по своим делам.
По-французски она не говорила, да и очевидно было, что умственным своим развитием она обязана была самой себе. Она имела привычку говорить ты всем мало-мальски знакомым ей людям обоего пола, но которые приходились ей по сердцу, и высказывала им без обиняков в глаза все, что не нравилось ей в их действиях.
В числе приезжих русских в начале 1839 года был еще следующий граф Васильев; Степан Александрович Гедеонов, тогда почти юноша; и князь Михайло Викторович Кочубей, весьма красивый тогда собою. Он владел весьма приятным, хотя слабеньким, теноровым голосом.
Наезжал по временам во Флоренцию доблестный Кульмский без-руки герой, граф Александр Иванович Остерман-Толстой.
Первый его туда приезд относится к 1825 или 1826 году; тогда он бывал у нас (при жизни еще моего отца) в вилле Гебгарт, близ Ливорно, которую мы занимали три раза в тот период. В 1838 и 1839 году он имел уже свой палаццо во Флоренции, в улице Via Ghibellini, но преимущественно проживал в Швейцарии.
О нем говорили, как о человеке, наполненном странностями, близким к умопомешательству; например, он путешествовал под псевдонимом "полковника Иванова", как какой-нибудь принц крови, избегающий почестей. Слышно было также, что в его флорентийском палаццо проживало будто бы его семейство с левой стороны от связи с итальянкой.
Я уже говорил, что жена моя была одна из светских планет (sic), как киевского, так и флорентийского общества; но быть таковой, в последнем, из сих двух было много лестнее, по обширности и составу того общества. Не скажу, однако же, чтобы фимиам вскружил ей голову, или чтобы она впадала в кокетство, хотя, конечно, она не могла не чувствовать себя из первенствующих на сцене света.
Что она имела все нужные к тому данные, стоило ей взглянуть только в зеркало (мать моя рассказывала, что бабушка наша, графиня Прасковья Федоровна Воронцова, дабы отвратить от нее чувство гордости своей красотой, успела до того уверить ее в противном, что мать наша, во всей своей невинности, подходя даже к зеркалу, не удостоверялась в несостоятельности внушений своей родительницы).
Она чисто детски любила наряды, выезды и балы, ради удовольствия поплясать, и предавалась бальной болтовне без всякой задней мысли привлечь к себе поклонников или затмить светскую соперницу; не предпочитала никого из окружавшей ее молодежи, и ей было все равно, с кем бы ни танцевать, лишь бы только танцевать, в каковом упражнении она и прославилась своей неутомимостью.
Со свойственной, нам русским, способностью к лингвистике, она через год по приезде во Флоренцию, свободно уже поддерживала разговор с итальянскими кавалерами. Местные львицы и не львицы, все неимоверно добродушные по натуре и независтливые к приезжим красавицами, очень полюбили мою жену, чего, конечно, не могло бы случиться, если бы она домогалась соперничества с ни ми.
Фамильярно называя её по имени, они говорили "Quanto è carina quella Caterina" (Какая милушка эта Катерина). Она весьма скоро усвоила многие особенности флорентинского наречия, а также и иные местные привычки: приказывала, например, лакею, чтобы карета была подана в 22-м или 23-м часу дня.
Карета и лошади матери моей, редко весьма выезжавшей, были всегда почти к нашим услугам вместе с верным ее лакеем, киевским нашим консилио, в егерском наряде (cacciatore), с серебряными галунами при кортике и в треугольной шляпе с зеленым султаном.
Мы обомлели от полученного известия, что петербургский Зимний дворец сделался жертвою пламени. Да и в самом деде, непонятно, как могли допустить его сгореть. Кстати, запишу здесь каламбур Михаила Павловича. Когда он проезжал мимо возобновлённого Зимнего дворца, в сопровождении Петра Александровича Чичерина, сей последний заметил:
- Qui sait, monseigneur, ce que cette construction a du coûter (Кто знает, ваше высочество, во что обошлось это строительство).
- Oh, quant à cela (о, что касается этого), - отвечал великий князь, - le compte est fait (подсчет был сделан), - так как Петр Андреевичи Клейнмихель только что был пожалован в графы за быструю эту постройку.
В тогдашнем "наплыве" русских находился г-н Лазарев (Лазарь Екимович), незадолго перед тем женившийся на принцессе Бирон, племяннице знаменитого Талейрана, наполеоновского и бурбонского "министра-расстриги". Впоследствии сказано было мне, что г-н Лазарев, возгордившийся таковым своим родством, называл якобы его mon oncle Tallerand (мой дядя Талейран), и князь А. С. Меншиков заметил ему на это: "Vous voulez dire votre oncle Tamerlan" (Вы имеете в виду своего дядю Тамерлана).
Этой зимой мы несколько раз бывали на придворных балах во дворце Питти, доступ куда был незатруднителен. Аккредитованные при тосканском великом герцоге резиденты представляли ему кого только хотели из туристов, и нечванливый принце посылал таковым лицам приглашения на свои балы, без учинения дальнейших о них справок, и от того можно было встретить во дворце в числе преобладавшего британского элемента какого-нибудь разбогатевшего пивовара из лондонской буржуазии.
Великий герцог Леопольд II, хотя вообще не разговорчивый и застенчивый, силился тем не менее сказать приветливое слово всякому из представленных ему лиц. От этой его робости взошло у него в привычку смотреть исподлобья, что давало ему вид злого и фальшивого человека, между тем как он был добрейшего сердца и далеко не глуп.
Продолжение следует