Уже после войны от кого‑то я слышал, что в народе бытует мнение: мол, войну выиграли штрафники. На собственном опыте могу сказать, что это не так. Среди этих людей попадались самые разные. В моём минбате было трое заключённых, отправленных на передовую прямо из мест лишения свободы.
Один из них был огромного роста — мощный, здоровенный детина. Я его всегда выделял среди остальных, считал своей опорой и помощником. Этот невероятный парень, словно пушинку, таскал тяжеленную плиту от 82‑миллиметрового миномёта. Но в первом же бою, когда мы лицом к лицу в окопах столкнулись с врагом, стоило только стихнуть разрывам снарядов, и мы увидели бегущих к нам немцев и движущиеся танки, этот гигант бросил винтовку, поднял руки и пошёл сдаваться.
Увидев эту картину, я онемел, буквально впал в ступор. Не имея опыта действий в такой ситуации, я не знал, как поступить. Я высунул голову из окопа и смотрел на его удаляющуюся фигуру с поднятыми руками.
Вдруг я услышал чей‑то ожесточённый крик, который вывел меня из забытья:
— Ты что, комбат, лежишь? Предателей убивать надо!
Передо мной стоял рядовой. Я узнал его — это был сибиряк, охотник. Всё его лицо представляло собой кровавое месиво, израненное осколками взрыва, и при этом оно было перекошено от злобы и ненависти к предателю. Тот взгляд и то лицо я не забуду никогда.
Солдат вскинул винтовку — раздался выстрел. Пуля попала, как белке в глаз. Огромный уголовник свалился замертво, без половины черепа.
Оставшиеся же двое моих солдат из числа заключенных были убийцами, уголовниками-резаками, филигранно владеющими ножами. Они показали себя бесстрашными воинами в рукопашных атаках, оставляли за собой горы трупов фашистов и не раз спасли меня от верной смерти. Всё-таки я перед войной был учителем и искусство убивать знал только в теории. Потом, когда из дивизии нашей в живых оставались только самые опытные и стойкие, их забрали во фронтовую разведку, где они оказали незаменимую помощь, при этом ни разу не смалодушничали, не щадили жизни своей.
В те кровавые, беспощадные дни июля 1942‑го под Воронежем, я не раз видел и низость человеческой души, и людей с высочайшим уровнем духа, настоящих героев. Тех, кто не пощадил своей жизни ради Родины и буквально смеялся в лицо смерти. Тех, благодаря кому мы и победили.
Ещё по пути к передовой я здорово подружился с весёлым рыжеволосым старшим лейтенантом — одесситом. Звали его Борис, и его фирменные одесские шуточки и говор не давали пасть духу. Он подбадривал в самые опасные моменты — и не просто так, а с изюминкой. Вот, вроде бы: вокруг смерть, свистят пули, кажется — всё, хана нам, конец света, сушите вёсла. А Борис что‑нибудь скажет — по‑своему, по‑одесски:
— Ну шо, товарищи, кто хочет жить вечно? А кто не хочет — так тот уже почти там! Но пока мы здесь, давайте хоть посмеёмся, а? Или вы шо думаете, фашисты будут ждать, пока мы загрустим?
И я, не помня себя, хохочу — за живот хватаюсь, слёзы текут, а страх куда‑то улетучивается. Жить сразу хочется, и даже пули кажутся не такими страшными.
Однажды наш комиссар, Манакин, поручил Борису провести разведку боем.
— Борис, — строго говорит Манакин, — задача серьёзная. Надо прощупать оборону врага, понять, где у них огневые точки. Только это не шутки, ясно?
Борис, подмигивая, отвечает:
— Товарищ старший политрук, вы же знаете: я без шутки юмора, как без воздуха. Но обещаю — аккуратно, с чувством, с толком, с расстановкой!
Через какое-то время смотрю я, а Борис, наплевав на вражеские пули и разрывы снарядов, запряг лошадку в лёгкую повозку, встал в полный рост, взял в руки поводья и погнал, а сам поёт:
«Летять у-утки, летять у-утки,
Летят утки и два гу-уся…»
Рядом бежит солдат, кричит ему:
— Борис, ты что, с ума сошёл? Ложись, пригнись!
А тот, не переставая улыбаться, отвечает:
— Миша, шо ты паникуешь? Видишь, лошадка идёт, я стою — красота! Пусть фашисты посмотрят, как одесситы на фронт добираются. Может, они от страха портки обгадят и стрелять перестанут!
Навеки он мне таким и запомнился — молодым, красивым, рыжим, бесстрашным. Едет стоя на телеге среди летящих пуль, смеётся и поёт песню. Этот пример бесстрашия стал для меня символом русского солдата, его славы.
С тех пор я так полюбил эту песню про уток, что пронёс её через годы. Уже после войны, в День Победы, 9 мая (а если кто не знает, праздновать его официально стали только с 1965 года — до этого это был обычный рабочий день), мы, учителя‑фронтовики, собирались втихаря в школьной слесарке. Сидим, вспоминаем былое, за чаркой горячительного поём:
«Летять у-утки, летять у-утки,
Летят утки и два гу-уся…»
А в тот день Борис, выполняя приказ комиссара, двинулся в сторону врага в составе группы из двух танков и двух взводов солдат. Было это уже поздно вечером. В тот момент я увидел его в последний раз. Как истинный одессит, Борис и тут смеялся смерти в лицо и не мог обойтись без шутки. Он двигался впереди всех, а в руках держал прут, изображая из него трость, и театрально бил себя по голенищу, словно это парад.
— Внимание, внимание! — громко объявлял он. — Сейчас будет демонстрация высшей школы одесской кавалерии! Смотрите и учитесь, как надо воевать с фашистом!
По группе Бориса фашист ударил из всех орудий. Никто из них не вернулся живым. По сути, оказалось, что целью той самоубийственной операции было привлечь внимание врага и заставить стрелять, изображая наступление. Для этого и создали такую большую группу с танками. Они вызывали огонь на себя, тем самым позволив нам выявить огневые точки и скорректировать миномётный огонь моему минбату.
Борис со своим отрядом были смертниками… Но даже в тот страшный час он не потерял присутствия духа и заставил нас улыбнуться в последний раз. И теперь, когда я слышу ту песню про уток, я всегда вспоминаю его — рыжего, весёлого, бесстрашного одессита, который научил меня, что даже перед лицом смерти можно оставаться человеком.