Таня воспитывалась в эпоху, когда официальная идеология не оставляла места для чудес. В мире, где главным мерилом истины были научный подход и материалистическое мировоззрение, потустороннее считалось пережитком темного прошлого, сказками для неграмотных предков. Она росла крепко стоящим на ногах ребенком, не склонным к фантазиям, пока однажды сама ткань реальности не истончилась, обнажив нечто такое, чему не было места в учебниках физики. Но обо всем по порядку, ведь события, изменившие её жизнь, начались гораздо раньше, подтачивая её веру в незыблемость повседневности.
С самого раннего детства Таня будто была помечена невидимой печатью хрупкости. Её преследовали ангины — изнурительные, жестокие, превращавшие каждый зимний день в испытание на выживание. Родители, люди практичные и заботливые, кутали её в шерстяные шарфы и меховые шапки, стремясь создать вокруг дочери кокон из тепла, но болезнь словно знала обходные пути. Таня с отчетливой горечью запомнила эпизод в детском саду: весна тогда выдалась ранняя, звонкая, и дети, упиваясь своей безграничной детской живучестью, с азартом слизывали с варежек колючий мартовский снег, а льдинки, сорванные с водосточных труб, обсасывали, словно самые изысканные леденцы. После такой «диеты» никто не слег, кроме неё. Таня же несколько дней металась по кровати в лихорадочном бреду, чувствуя, как горло сковывает невидимый, но ледяной обруч, а тяжелая голова гудит, как церковный колокол. Она отчаянно плакала от обиды, наблюдая, как сестра, не знавшая таких бед, с аппетитом уплетала подаренные отцом дефицитные конфеты «Мишка на севере», чьи хрустящие вафельные бока казались Тане чем-то недосягаемым и сказочным.
Став школьницей, девочка сделалась частым гостем в кабинетах врачей. Жизнь стала чередой медицинских справок и пугающих белых халатов. Она помнила изматывающее ожидание на торжественных демонстрациях, когда холод, казалось, проникал не под пальто, а сразу в кости, заставляя дрожать до озноба, ожидая прохода по главной площади. Поездки на школьные мероприятия превращались в лотерею со смертью: автобусы с разбитыми стеклами, сквозь щели которых сифонило ледяным ветром, были для неё ловушками. Даже уроки физкультуры на лыжах оборачивались пыткой: морозный воздух, проникающий в легкие, словно иголки, и болезненное, зудящее согревание пальцев, которые отходили в тепле с таким мучением, будто их резали тупым ножом.
Ангины сваливали её с ног не реже двух раз в год, и мама лишь беспомощно разводила руками. Ни ванны с горячей водой, ни закаливание, ни обязательное полоскание горла не давали эффекта. Каждый раз болезнь нападала из засады, внезапно. Утром девочка просыпалась с таким чувством, будто её глаза были склеены густым медом, а лицо пылало огнем. Мама, едва коснувшись ладонью её лба, сразу понимала: опять. Градусник, уныло показывавший цифры на грани критических, 39,5–39,8, становился её верным спутником в эти дни полузабытья.
Перелом случился зимой, в самый разгар каникул. Дом, обычно наполненный звуками радио или шагами домочадцев, в тот день казался непривычно тихим, словно затаившим дыхание. Тане вдруг стало невыносимо тяжело держать глаза открытыми. Она заснула днем, что было для неё редкостью. И во сне, в самой глубине дремы, что-то изменилось. Воздух в комнате стал густым, тяжелым, как кисель. Таня почувствовала, что на грудь ей опустилось что-то массивное, холодное, обладающее нечеловеческой плотностью. Она попыталась вдохнуть, но горло словно сжали когтистые пальцы невидимого существа. Паника, ледяная и липкая, сковала её тело. Она хотела крикнуть, позвать на помощь, но звук застревал где-то в гортани, превращаясь в жалкое сипение. Это не было похоже на обычный кошмар; ощущение физического присутствия чего-то чужеродного, древнего и властного было осязаемым. В какой-то момент она с отчаянным усилием повернулась на бок, и эта тяжесть, издав едва уловимый, похожий на шелест старой листвы звук, отступила.
Проснувшись, она в ужасе вылетела на кухню, где бабушка спокойно попивала чай. Девочка дрожала, дыхание сбивалось, а в глазах стоял невыразимый испуг. Бабушка, выслушав сбивчивый рассказ, не стала смеяться. Она повела внучку обратно в детскую, осмотрела каждый угол, заглянула под кровать, где в полумраке клубилась пыль, проверила шкаф, но комната была пуста. Лишь в воздухе висел странный, едва уловимый запах прелой травы и сухой древесины, несвойственный городской квартире.
— Не бойся, внученька, — тихо сказала старушка, усадив Таню на край кровати. — То был домовой. Он не со зла. Он — охранник нашего дома, его хозяин невидимый. Видно, хотел тебя о чем-то предупредить, либо от беды какой уберечь, что повадилась к тебе ходить. А если придет снова — не кричи, не бойся, а спроси его мысленно: «К худу или к добру?».
С того самого дня, как отрезало, ангины исчезли из жизни Тани. Она больше не куталась в сто одежек и перестала бояться зимних ветров. Тот мистический эпизод навсегда остался в её памяти как напоминание о том, что границы нашего мира куда более хрупки, чем кажутся, и за порогом привычного всегда скрывается нечто, что знает о нас гораздо больше, чем мы можем себе представить. С той поры она стала по-другому смотреть на пустые углы в сумерках, прислушиваясь к скрипу половиц, который теперь казался ей не просто деформацией древесины, а тихим шагом невидимого сторожа, оберегающего её покой от любых болезней и напастей.