Глеб сгрузил на линолеум в прихожей пять плоских картонных коробок, которые привёз из строительного магазина, и с видом человека, только что совершившего благородный поступок, объявил:
— Лен, я всё купил.
Елена вышла к нему, по пути стягивая с рук резиновые перчатки, в которых только что мыла ванную.
— И для чего это? — поинтересовалась она, кивнув на стопку коричневых прямоугольников.
— Как для чего? Твои вещи собирать, — ответил Глеб, слегка подтолкнув одну из коробок носком ботинка к стене. — Ты же к Валентине перебираешься. Сама понимаешь, затягивать с этим дальше просто некуда.
Их браку исполнилось почти двадцать лет, но детей у них так и не появилось. Зато совместно нажитого добра накопилось столько, что хватило бы на две жизни. Сама квартира досталась Елене от бабушки ещё задолго до того, как в паспорте появился штамп. Обычная двухкомнатная, без особых архитектурных излишеств, но зато своя, полностью в её собственности. Глеб, однако, всегда вёл себя здесь как полноправный хозяин, и основанием для этого служило то, что десять лет назад он лично руководил бригадой рабочих, которые застеклили балкон. Елена за долгие годы приучила себя не обращать внимания на его уверенность в собственной непогрешимости. Это качество мужа перестало её удивлять ещё в самом начале их совместной жизни. Глеб, со своей стороны, привык к тому, что жена не вмешивается в его личные дела, не проверяет его телефон и не закатывает бурных сцен из-за каждой мелочи. Именно эта её покладистость и усыпила его бдительность: он искренне считал, что Елена в принципе не способна на какие-то резкие, неожиданные поступки.
Елена прислонилась плечом к дверному косяку, сложив руки на груди.
— Интересно получается. И когда это мы с тобой решили, что я переезжаю к маме?
— Ну как когда? Мы же всё обсуждали! — Глеб с возмущением всплеснул руками, одновременно стаскивая с ног ботинки. — У Валентины давление постоянно скачет. Пожилой человек, Лена, ей уже семьдесят два. Ей нужен постоянный, круглосуточный уход. А ты здесь сидишь без дела.
— Да ты что, серьёзно? — Елена поправила на носу очки в роговой оправе. — Я вчера разговаривала с мамой. У неё давление как у космонавта. Она собиралась на дачу ехать, грядки собиралась копать.
— Это она просто храбрится, — Глеб отмахнулся с видом человека, знающего истинное положение вещей. — Не хочет тебя расстраивать раньше времени. А я-то знаю, как обстоят дела на самом деле. Я вчера ей звонил, голос был еле слышен, она еле дышала.
— Еле дышала? — переспросила Елена, недоверчиво изогнув бровь.
— Ну да! Говорит: «Глеб, у меня совсем сил нет. Сердце прихватывает, ноги почти не ходят». Лен, ты о собственной матери хоть немного думаешь?
Он с пафосом потряс в воздухе упаковкой скотча, которую держал в руке. Это был его излюбленный приём: моментально перевернуть всё с ног на голову и представить виноватой именно её.
— И на какой срок ты планируешь меня туда отправить? — поинтересовалась Елена спокойным тоном.
— Ну, на пару месяцев точно. А там посмотрим, как дела пойдут. Может быть, и до самой осени. Тебе же самой от этого будет спокойнее, Лен. Всё-таки это родная мать, а не чужой человек. Вдруг с ней что случится ночью — а ты окажешься рядом, сможешь воду подать, помощь вызвать.
— А ты, выходит, здесь один остаёшься?
— А куда же мне ещё деваться? — Глеб тяжело опустился на скамью в прихожей и, стянув свитер через голову, бросил его рядом с ботинками. — Мне с этой квартиры до работы добираться гораздо ближе. И потом, я как раз планировал балкон вагонкой обшить. Да и в ванной кран на кухне постоянно подтекает — надо с этим разобраться. Буду потихоньку хозяйством заниматься, пока тебя не будет.
Елена подошла к стопке картонных коробок и легонько пнула их носком домашнего тапка. Коробки издали сухой шорох, напомнив ей плохую театральную декорацию.
— Значит, по твоему плану, я переезжаю на другой конец города, в мамину хрущёвку, спать на старом продавленном диване. А ты остаёшься в моей квартире, чтобы обшивать балкон вагонкой и наслаждаться жизнью. Я ничего не перепутала?
Глеб нахмурился и напрягся.
— Лена, прекрати этот тон. При чём здесь вообще, чья это квартира? Мы же семья, в конце концов! Я, между прочим, забочусь о твоей матери, а не о ком-то постороннем. Кто из нас ей дочь — ты или я? Ты могла бы хотя бы спасибо сказать за то, что я коробки купил и сам вызвался тебя перевезти.
— Спасибо, — сухо ответила Елена. — А кто, интересно, будет тебе здесь готовить и убирать за тобой? Ты даже пельмени нормально сварить не умеешь, у тебя каждый раз вода из кастрюли выкипает, а ты этого даже не замечаешь.
Глеб слегка замялся и на несколько секунд отвёл взгляд в сторону кухни, а потом снова посмотрел на жену.
— Я взрослый мужчина, Лен. Как-нибудь справлюсь без твоей помощи. Закажу что-нибудь на дом, если что. Или сосиски себе сварю. Не забивай себе голову этими мелкими бытовыми проблемами, сейчас главное — здоровье Валентины Сергеевны. Давай собирай свои вещи, особенно тёплые кофты. Завтра после обеда я найму машину, и мы тебя перевезём.
Елена молчала. Она внимательно смотрела на этого взрослого мужчину, который сейчас с такой искренней верой в собственную гениальность излагал свой план. Ему и в голову не приходило, что это выглядит иначе. Он был абсолютно убеждён, что всё продумал идеально. Избавиться от надоевшей жены под благовидным предлогом заботы о её престарелой матери. Заодно получить в полное распоряжение свободную квартиру. Удобно, красиво, а сам он при этом остаётся в белом пальто и с чистой совестью.
— Я сначала съезжу к маме, — наконец спокойно сказала Елена. — Проведаю её, посмотрю лично, насколько всё плохо. А уже после этого буду решать, собирать ли коробки.
— Чего там проверять? — тут же вспылил Глеб. — Я же ясно тебе сказал: человеку плохо! Ты только зря время тянешь, вместо того чтобы вещи укладывать!
Но Елена уже сняла с крючка свою куртку и начала застёгивать молнию.
До материнского дома Елена добралась минут через сорок на дребезжащем, видавшем виды автобусе, который трясся на каждой кочке. Всю дорогу она не переставала думать о том, откуда у мужа вдруг проснулась такая забота о быте. Глеб за все двадцать лет их брака не отличался особым вниманием к тёще. Припомнить удавалось от силы три случая, когда он поздравил Валентину с днём рождения вовремя, без напоминаний и без того снисходительного тона, который так её задевал. А тут вдруг — купил коробки. Сам. На свои собственные деньги. И накануне звонил матери, вёл себя странно, участливо, чего за ним никогда не водилось: выспрашивал про здоровье, а потом начал мягко уговаривать «отправить Лену к вам пожить, пока вы одна, а то она совсем замоталась, отдохнуть ей надо». Валентина тогда ещё в душе удивилась такой неожиданной заботе со стороны зятя — никогда прежде он не проявлял столько внимания.
Валентина открыла дверь сразу, будто ждала. На вид она была бодрая, даже румяная, и держала в руке мокрую тряпку.
— О, Леночка! А я как раз окна на кухне мою, — радостно сообщила мать, отступая в сторону, чтобы пропустить дочь. — Проходи, не разувайся только, у меня там полы чистые.
Елена прошла в комнату, оглядываясь по сторонам. Никаким предсмертным одром здесь даже не пахло. На столе аккуратными, ровными рядами стояли пластиковые стаканчики с рассадой помидоров — крепкой, зелёной, явно чувствовавшей себя отлично. А в углу комнаты была уже собрана спортивная сумка, из которой выглядывал край тёплого пледа — мама явно готовилась к поездке на дачу.
— Мам, ты вообще как себя чувствуешь? — спросила Елена, осторожно присаживаясь на край дивана и снимая куртку.
— Отлично себя чувствую. А что такое? Лицо у тебя какое-то расстроенное, будто что-то случилось.
— Глеб сказал, что ты еле дышишь. Утверждает, что звонил тебе вчера, а ты жаловалась ему, что ноги не ходят и сердце прихватывает.
Валентина перестала вытирать стекло и уставилась на дочь. Очки съехали у неё на кончик носа, и она смотрела поверх них.
— Твой Глеб, похоже, совсем умом тронулся! — возмущённо воскликнула она. — Я ему ничего подобного не говорила. Звонил, да, было дело. Спрашивал, как дела, как здоровье. Я ему ответила: нормально, живу потихоньку. А он вдруг начал: «Валентина Сергеевна, вы там совсем одна, тяжело вам, наверное, пусть Лена к вам переезжает». А я ему и говорю: Глеб, что ты, мы с дочерью друг друга через неделю поубиваем на такой жилплощади. А он своё твердит, как заведённый: нет, надо Лену спасать от этой рутины, она устала, ей нужно сменить обстановку. Странный он какой-то стал. Я ещё подумала тогда: неспроста это, ох неспроста.
Валентина фыркнула и с досадой бросила тряпку в ведро с водой.
— Ты уж разберись, дочка, что он там опять затеял. Чую, не к добру его забота.
Елена задумчиво провела пальцем по краю пустого цветочного горшка, стоящего на подоконнике. Картина понемногу складывалась в голове в единое целое. Глеб методично зачищал территорию. И делал это на удивление топорно, без всякой тонкости, пытаясь сыграть на несуществующих болезнях и её якобы переутомлении. Оставался только один вопрос, который пока не находил ответа: ради кого он всё это затеял? Елена вспомнила, как последние дни муж постоянно таскал за собой телефон и глупо, по-детски улыбался, уставившись в экран. Ей он так давно не улыбался. Значит, появилась кто-то на стороне. Зато свой старый планшет, который был синхронизирован с телефоном, он по старой привычке продолжал бросать на кухонном столе, когда заходил перекусить или просто проходил мимо. Он всегда был твёрдо уверен, что Елена не станет проверять его переписки, — просто потому, что она «не такой человек».
— Ладно, мам. Поеду я, — Елена решительно поднялась с дивана и одёрнула свитер. — Мой спаситель, наверное, уже раскладывает мои платья по коробкам, пока меня нет.
— Ты ему скажи, пусть сам от рутины отдыхает куда-нибудь в другое место. Или себе такую же заботу организует, — напутствовала Валентина, вставая с табуретки.
Домой Елена вернулась только к вечеру. Глеба в прихожей не оказалось — только его ботинки валялись на коврике, сбитые в кучу. Из ванной доносился шум льющейся воды. На обеденном столе, прямо поверх старой клеёнки, лежал тот самый планшет. Экран горел, и он даже не был заблокирован.
Елена никогда раньше не проверяла его переписки. Считала это занятие ниже своего женского достоинства и просто не видела в нём смысла. Но сейчас обстоятельства требовали полной ясности. Она сделала шаг к столу, помедлила секунду, затем коснулась пальцем экрана. Открыла мессенджер.
Долго искать ничего не пришлось. Диалог с абонентом, который был сохранён под именем «Светлана Работа», оказался закреплённым в самом верху списка.
«Когда уже твой мамонт наконец свалит к своей мамочке?» — написала Светлана два часа назад, судя по времени сообщения.
«Коробки я уже привёз. Завтра планирую её выпроводить», — ответил Глеб.
«Смотри мне, я серьёзно. Я уже устала по этим съёмным углам мыкаться. Хочу наконец переехать к тебе. И чтобы балкон был нормальный, нормально оборудованный, а не этот ужас, похожий на склад старых удочек и всякого хлама.»
«Всё сделаю, как договорились, малыш. Не переживай. Балкон вагонкой обошьём, утеплим. Будем по утрам там кофе пить и на закаты смотреть.»
Елена аккуратно положила планшет на прежнее место — как раз в ту же позу, в которой он лежал. Она присела на табурет и несколько секунд сидела неподвижно, глядя прямо перед собой в стену. В горле встал тугой, болезненный комок, и она смахнула с ресниц одну предательскую слезу. Но тут же разозлилась на себя за эту минутную слабость.
«Не сейчас», — строго сказала она самой себе. Глубоко выдохнула, расправила плечи. И удивилась, обнаружив, что внутри не осталось ни бури эмоций, ни обиды, ни желания плакать навзрыд. Только брезгливая, тяжёлая усталость от двадцати лет, потраченных на этого человека. И очень чёткое, холодное понимание того, что именно нужно делать дальше.
Вода в ванной наконец выключилась, послышался звук открываемой двери. Через минуту на кухню, обмотанный банным полотенцем и с блаженным видом только что помывшегося человека, ввалился Глеб.
— О, вернулась уже! — бодро сказал он, открывая холодильник и доставая оттуда кусок сыра. — Ну что, проведала Валентину? Я же тебе говорил, что человеку плохо!
Елена села на табурет и спокойно, почти отстранённо посмотрела на мужа. Она решила пока не раскрывать карты, а сыграть в его же игру — вернуть ему его же монету, но в другой, более крупной валюте.
— Знаешь, Глеб, ты оказался прав. Мама и правда очень плоха, именно так, как ты мне расписывал.
— Во-о-от видишь! — Глеб просиял, его лицо расплылось в довольной улыбке. — А я что тебе говорил? Моё сердце не обманешь. Я сразу по голосу почувствовал, что она еле дышит.
— Да. Похоже, придётся мне к ней переезжать. И, скорее всего, надолго. Может быть, даже насовсем, если её состояние не улучшится.
— Ну что ж, дочерний долг — святое, сама понимаешь. Не переживай за меня, я здесь как-нибудь один покантуюсь. Привыкну.
— Только есть одна проблема, Глеб, — Елена тяжело вздохнула, специально выдерживая паузу. — Маме нужна профессиональная сиделка. Круглосуточная, квалифицированная. И лекарства, которые ей выписали, стоят очень дорого. Нам с маминой пенсией это просто не потянуть.
Глеб замер на месте, так и не откусив от сыра. Радость на его лице начала медленно таять, как снег под весенним солнцем.
— Ну… найдём какую-нибудь сиделку, не впервой. Я буду по десять тысяч тебе подкидывать каждый месяц.
— Отлично. Я как раз об этом и подумала, пока ехала в автобусе, — ровным голосом продолжила Елена, чувствуя, как внутри нарастает ледяное спокойствие. — Раз я всё равно съезжаю, эту квартиру мы сдадим. Район у нас очень хороший, рядом метро, спрос большой. Деньги от аренды будем полностью отдавать на сиделку и лечение мамы.
Кусок сыра выпал из рук Глеба и с глухим стуком шлёпнулся на линолеум.
— В каком смысле — сдадим? — опешил он, его глаза округлились. — А я где тогда буду жить, позволь тебя спросить?
— Ну ты же взрослый мужчина, Глеб. Справишься. Заработаешь себе на съёмное жильё. Или к своей маме временно переедешь, поживёшь у неё. Ты же сам всегда говорил, что долг перед родными — это превыше всего. Вот и прояви себя.
На кухне повисла тяжёлая, давящая тишина. Глеб переводил растерянный взгляд с лица жены на упавший на пол сыр и обратно, явно пытаясь переварить услышанное. Его гениальный, как ему казалось, план рассыпался прямо на глазах, как карточный домик от первого дуновения ветра.
— Елена, ты вообще в своём уме? — наконец выдавил он из себя, стараясь говорить твёрдо, но голос слегка дрогнул. — Какая, к чёрту, аренда? Это тоже моя квартира, между прочим! Я здесь двадцать лет жил, каждый угол тут своим считаю!
— Жил. А теперь съезжаешь. Квартира, Глеб, моя. И ты это прекрасно знаешь.
— Я здесь хозяин! — Глеб резко повысил голос, переходя на крик. — Я лично контролировал каждую доску, когда бригада балкон стеклила! И никуда я отсюда не уеду, ты меня поняла? И никаким квартирантам я эту квартиру не отдам!
— Хозяин, у которого даже никаких прав на эту квартиру нет, — спокойно, почти ласково, ответила Елена, медленно поднимаясь с табурета. — Ты здесь всего лишь гость, Глеб. Гость, который вдруг решил, что имеет право выставить хозяйку на улицу под надуманным предлогом.
Она взяла со стола планшет и подвинула его поближе к краю столешницы, чтобы муж хорошо видел экран.
— А Светлана, кстати, с тобой к твоей маме поедет жить? Или вы вместе снимете какую-нибудь уютную квартирку? — поинтересовалась Елена, глядя мужу прямо в глаза.
Глеб моментально осекся. Краска отхлынула от его лица, оставив вместо здорового румянца нездоровую, землистую серость. Он уставился на светящийся экран планшета так, словно перед ним была ядовитая змея, готовая к броску.
— Ты… ты что, чужие переписки читала? — пролепетал он, его голос сел до шёпота.
— Планшет лежал на столе, экран был включён. Я хотела просто посмотреть, который час.
— Ты не имеешь никакого права лазить в чужой телефон! — снова попытался перейти в нападение Глеб, но в его голосе уже явственно слышалась дрожь. — Это просто моя коллега по работе, Света! У неё сейчас очень сложная жизненная ситуация, я просто по-дружески её поддерживал, ничего такого!
— По-дружески обещал пустить её жить в мою квартиру и обшить балкон вагонкой, чтобы она там кофе пила по утрам? — перебила его Елена, не повышая голоса. — Ты серьёзно, Глеб? Твой план был — выжить меня к моей же больной матери, а самому привести сюда другую женщину на всё готовое? И ты ещё имел наглость врать про мамины проблемы со здоровьем?
Глеб весь сжался, набычился. Поняв, что врать дальше бесполезно и отпираться бессмысленно, он решил ударить по жалости, смешанной с мужской гордостью.
— А хоть бы и так! — рявкнул он, нервно одёргивая полотенце, которое начало сползать. — Ты на себя в зеркало давно смотрела? Мы живём как соседи по лестничной клетке, а не как муж и жена! Я живой мужик, мне нужна ласка, забота, внимание! А от тебя — одни только упрёки и вечное недовольство!
— Ну раз тебе так нужна ласка, иди туда, где её готовы давать без всяких условий.
— Я никуда не пойду! И вообще, имею полное право здесь находиться! Я тебе, между прочим, коробки эти на свои деньги покупал!
Елена невесело усмехнулась. Она спокойно держала руки на столе, сцепленными в замок, но её взгляд был таким тяжёлым и холодным, что Глеб вдруг в полной мере осознал: она не шутит.
— Коробки ты действительно купил очень вовремя. Молодец, пригодятся. Раз ты сам предложил их привезти, вот и будешь ими пользоваться. Складывай в них свои вещи. Твоя Светлана в эту квартиру не въедет — этого не будет никогда. Собирай самое необходимое на сегодня, а за остальным приедешь в выходные.
— Ты меня что, выгоняешь? — возмущённо выдохнул Глеб, до которого наконец начал доходить весь масштаб катастрофы.
— Я тебя выставляю. Это две большие разницы.
Глеб попытался было что-то возразить, открыл рот, но тут же закрыл его, захлебнувшись от возмущения. Ему до боли хотелось наорать, топнуть ногой, швырнуть что-нибудь на пол. Но холодный, спокойный взгляд Елены не оставлял сомнений: она не шутит. И главное, он отлично понимал, что квартира действительно записана на неё. Если она подаст заявление в суд, ему точно не поздоровится. А огласки он боялся больше всего: Светлана работала в той же сфере, и если хоть какие-то слухи об измене и попытке выставить жену из её же собственной квартиры просочатся в их общий круг, репутации придёт конец.
Иррациональная, животная обида захлестнула его с головой, но сил бороться уже не осталось. Он зло пнул ногой всё ещё валявшийся на полу кусок сыра, развернулся и почти бегом ринулся в спальню. Оттуда почти сразу послышался грохот выдвигаемых ящиков, звон каких-то мелочей, падающих на пол. Однако через несколько минут он замер в дверях спальни, держа в руке небольшой пакет с наспех собранными вещами. Глеб обвёл взглядом кухню, стол, за которым они завтракали целых двадцать лет, остановил взгляд на Елене — она стояла у окна спиной к нему и даже не обернулась. Ему вдруг стало жаль не её. Себя. Двадцати лет, которые, как ему показалось, прошли мимо, не оставив после себя ничего, кроме пустоты.
— Ну и чёрт с тобой, — буркнул он себе под нос. Помолчал секунду, потом, тяжело ступая, вышел в прихожую.
Елена, не оборачиваясь, открыла окно, впуская в душную кухню свежий вечерний воздух. Она не чувствовала ни злости, ни горечи обиды — только странное, незнакомое доселе облегчение от того, что этот затянувшийся спектакль наконец-то закончился. Она прекрасно отдавала себе отчёт, что это не конец. Впереди развод, дележка совместно нажитого имущества, возможно, какие-то угрозы и попытки вернуться. Глеб ещё наверняка попытается что-то требовать — хотя бы деньги за тот самый застеклённый балкон. Но она была готова к этому. Хуже, чем последние годы терпеть его равнодушие, ложь и лицемерие, уже не будет.
А сама Елена, конечно, никуда к матери переезжать не собиралась. Это была лишь временная уловка, чтобы выиграть время и выставить мужа. Она осталась в своей квартире. Валентина приехала к ней в гости через несколько дней — с домашними пирожками, банкой собственных солёных огурцов и без единого слова жалобы на здоровье.
Через месяц Глеб уже снимал комнату в какой-то квартире на другом конце города, в спальном районе. Светлана, когда до неё дошли новости о том, что никакого переезда в отдельную квартиру не предвидится, довольно быстро охладела, и их отношения быстро сошли на нет, не выдержав проверки бытовыми трудностями. Елена поменяла замки во входной двери и подала заявление на развод. И впервые за очень долгое время она спала в своей кровати спокойно, не боясь ни скрипа двери, ни тяжёлых шагов в коридоре.