Лена позвонила в девять вечера, когда я уже сняла с мамы памперс, перестелила, поставила чайник и села, наконец, на табуретку в кухне.
— Тань, я перевела за сиделку. Половину. Ты потом скинь, сколько вышло за месяц, добьём.
Я смотрела на чайник. Он начинал гудеть.
— Лен. Сиделки не было.
— Как не было? Мы же договорились, женщина эта, как её…
— Светлана. Она была три дня. Потом сказала, что мама её не подпускает, и ушла. Я тебе писала.
В трубке стало тихо. У Лены была такая особенная тишина — не растерянная, а перегруппировывающаяся. Я её за сорок лет выучила.
— Ну так найди другую. Я же плачу свою половину. Что ты на меня-то всё перекладываешь.
Чайник щёлкнул. Я не встала.
***
Маме было семьдесят восемь. Инсульт случился в феврале, не тяжёлый, врачи говорили — «лёгкий ишемический», но после него у неё отнялась левая рука и спуталась речь. Она понимала всё. Сказать могла половину.
Жила мама в своей двушке на Чкалова, в десяти минутах от меня. От Лены — в сорока, через весь город, но это «через весь город» в нашей семье всегда работало в одну сторону. Когда надо было привезти продукты, сорок минут превращались в непреодолимое расстояние. Когда надо было забрать мамины золотые серёжки «на хранение, чтоб не потерялись» — сорок минут проезжались за полчаса.
Я работала из дома, бухгалтером на удалёнке. Это в нашей семье означало, что я «всё равно дома», а значит — свободна. То, что я закрывала кварталы трём ООО и сводила НДС, в счёт не шло. Сидит за компьютером — значит, отдыхает.
Лена была учителем. Завуч, если точнее. И вот завуч — это уже работа, это уважали. Её усталость была законной. Моя — выдуманной.
Первые месяцы я ездила к маме по два раза в день. Утром — таблетки, давление, завтрак, гимнастика для руки, которую показал реабилитолог. Вечером — ужин, помыть, перестелить, посидеть, потому что одной ей было страшно в темноте. Между — работа, мой сын Кирилл, восьмой класс, репетитор по физике, которого тоже надо оплачивать.
Лена предложила сиделку на втором месяце.
— Тань, ну ты же надорвёшься. Давай наймём женщину, скинемся пополам. Я деньгами помогу, у меня с руками-то не очень, ты же знаешь, я с мамой не справлюсь, она меня не слушается.
Звучало честно. Я даже была благодарна. Деньги пополам — это справедливо. Я тогда ещё не понимала, что слово «пополам» она употребляет только к деньгам. Ко всему остальному это слово не липло.
***
Первую сиделку, Светлану, нашли через агентство. Восемьсот рублей в день, восемь часов. За месяц выходило прилично, но вдвоём — терпимо.
Светлана продержалась три дня. Мама, которая стеснялась чужого человека возле своего тела, упиралась, не давала себя мыть, отворачивалась к стене. На четвёртый день Светлана позвонила мне:
— Татьяна, я не могу. Она меня к себе не подпускает, кричит. Я деньги за три дня возьму и всё.
Я заплатила за три дня. Сама. Из своих. Лена в тот момент была на педсовете и трубку не взяла, а вечером написала: «Ну ты разберись там, я завтра переведу». Завтра не перевела. Я не напомнила — постеснялась. За три дня, мелочь.
Вторую сиделку искали через знакомых. Женщину звали Рая, она маме понравилась, и Рая взяла дороже — тысячу в день, зато с готовкой. Я скинула Лене реквизиты агентства, чек, расчёт за месяц.
Она перевела половину за первую неделю. Ровно за семь дней. И всё.
***
Я заметила не сразу. Деньги шли через мою карту — так было удобнее, Рае я платила сама, наличными, в конце недели. Лена «возвращала свою половину» на мою карту. В марте вернула за неделю. В апреле — «Тань, у меня сейчас туго, отпускные в мае, я с отпускных сразу всё». В мае пришли отпускные. Лена с мужем уехали в Турцию.
Я считала. Я бухгалтер, я считаю автоматически, даже когда не хочу. К июню Лена была должна мне за два с половиной месяца сиделки. Сто с лишним тысяч.
Я написала ей. Сухо, по-деловому, как пишу контрагентам: вот период, вот суммы, вот сколько с тебя.
Ответ пришёл через два дня.
— Тань, ну ты чего, мы же не чужие. Я когда смогу, тогда отдам. Я и так деньгами вкладываюсь, а ты только и делаешь, что туда-сюда ходишь. Тебе ж рядом. Я бы рада руками помочь, да у меня работа, ты-то дома сидишь.
Вот тут что-то во мне щёлкнуло. Не порвалось — щёлкнуло, как чайник, который дошёл до кипения. «Я деньгами вкладываюсь». Каких денег? Она вложила одну неделю за три месяца.
Я не ответила. Я ещё умела не отвечать.
***
В июне маме стало хуже. Поднялось давление, она перестала есть, путала меня с покойной тёткой Зиной. Я вызвала скорую, маму положили в неврологию.
Я провела в больнице четыре дня почти безвылазно. Кирилл сам разогревал еду, сам ездил к репетитору. Я сидела в коридоре на жёстком стуле, ловила врача, покупала то, чего не было в отделении: пелёнки, воду, специальное питание через трубочку.
Лене я написала в первый же вечер. «Маму положили в неврологию, плохо. Приезжай, когда сможешь, ей тебя надо».
Она ответила: «Ой господи. Ты там держись. Я никак, у меня экзамены, ОГЭ, я не могу всё бросить. Ты ж рядом, ты справишься. Целуй маму».
Целуй маму. Я смотрела на эти два слова и думала: как? Как я её поцелую от Лены, если Лены нет?
Лена не приехала ни на второй день, ни на третий. На четвёртый, когда маму стабилизировали и перевели в палату, в нашем семейном чате — там были я, Лена и Кирилл — появилось сообщение от сестры.
***
Это был расчёт. Таблица. Лена, оказывается, тоже умела считать, когда речь шла о её деньгах.
«Тань, я тут прикинула. За март я переводила 7000. Получается, я свою половину сиделки в марте закрыла. За апрель-май с меня по нашей договорённости половина, это где-то 60. Но! Ты же эти месяцы тоже не каждый день нанимала Раю, я узнавала, Рая не каждый день приходила. Так что давай по-честному пересчитаем. И ещё. Сиделку же мы пополам, да? Значит и то, что Светлана не доработала, тоже пополам. Короче, я скинула тебе свою часть с учётом всего. Остаёмся при своих. Деньги — это тоже забота, Тань. Даже больше, чем твои кастрюльки».
Я читала это в больничном коридоре. За стеной мама дышала через раз, я только что отдала медсестре пакет с пелёнками. А в телефоне сестра сводила со мной баланс. И эта фраза — «деньги — это тоже забота, даже больше, чем твои кастрюльки».
Мои кастрюльки.
Три месяца. Утро-вечер. Памперсы, гимнастика, ложка за ложкой, ночные звонки, что маме страшно. Скорая. Четыре дня на стуле. Это — кастрюльки.
Я не написала в ответ ничего. Я сделала скриншот. Просто на автомате — я бухгалтер, я фиксирую. Сделала скриншот её сообщения и убрала телефон.
***
Маму выписали через неделю. Дома стало понятно, что одна я уже не вытяну: ей нужен был человек днём, постоянно. Я нашла третью сиделку, Галю, через ту же Раю. Полторы тысячи в день. Лене я не написала ничего — ни реквизитов, ни расчётов. Платила сама. Закрыла этот вопрос внутри себя: всё, складчины больше нет. Раз «деньги — это тоже забота», пусть её забота останется при ней. Мою я больше делить не предлагала.
Лена позвонила сама, через неделю.
— Тань, ты чего пропала? Как мама? Я тут переживаю.
— Нормально. Дома. Галя с ней сидит.
— Галя? Какая Галя? Мы же не договаривались. Сколько она берёт? Ты мне реквизиты скинь, я свою половину…
— Не надо, Лен. Я сама.
Пауза. Та самая, перегруппировывающаяся.
— В смысле сама? Это наша общая мама, между прочим. Я не позволю, чтобы ты потом говорила, что я не участвовала. Я участвую. Скидывай реквизиты.
— Ты участвуешь, — сказала я. — Деньгами. Я записала. Всё в порядке.
И положила трубку. Впервые в жизни — я положила трубку первой.
***
Мама прожила ещё четыре месяца. Я не буду про это много. Скажу только, что Лена за эти месяцы приезжала дважды. Один раз — на час, привезла торт, который мама уже не могла есть, посидела, поговорила по телефону в коридоре, уехала. Второй раз — забрать «бабушкину швейную машинку, всё равно стоит без дела».
Галя оказалась золотой. Мама к ней привыкла, перестала упираться. Я доплачивала Гале сверху за то, что та оставалась иногда на ночь, когда мне надо было выспаться ради рабочих авралов. Все эти деньги шли с моей карты. Я их не считала вслух — но карта считала за меня. Каждый перевод, каждый чек из аптеки, каждая оплата агентству. Всё лежало в банковской выписке, ровными строчками.
В октябре мамы не стало. Тихо, во сне, Галя была рядом, я приехала через двадцать минут.
Лена на похоронах плакала громче всех. Подходила к маминым подругам, принимала соболезнования, говорила: «Мы с сестрой так за ней ухаживали, так ухаживали». Я стояла рядом и молчала. У меня не было сил на эту арифметику в такой день.
***
Через девять дней позвонил нотариус.
Я даже не знала, что у мамы есть нотариус. Думала, всё как у всех: умерла — дети делят пополам. Двушка на Чкалова, какие-то сбережения, гараж, который сдавался. Пополам. Это слово опять.
Нотариус, Ирина Сергеевна, пригласила нас обеих. Лена пришла в чёрном, строгая, с папкой — она всегда приходила с папкой, даже когда в папке ничего не было. Села, сложила руки.
— Я ознакомлю вас с завещанием Антонины Павловны, — сказала нотариус. — Оно было составлено в апреле этого года, в моём присутствии, в здравом уме и твёрдой памяти, что подтверждено справкой и свидетелями.
Апрель. Я подняла глаза. Апрель — это когда мама ещё говорила половиной слов, но соображала всё. Я возила её к врачу в апреле. На такси. Один раз мы ездили «по делам, дочка, отвези, я скажу куда» — и она велела высадить её у конторы, а меня отправила в аптеку через дорогу, ждать. Я тогда не придала значения. Думала, мама что-то по своим бумагам.
Она ездила к нотариусу. Одна, без меня. Чтобы я не знала.
***
— Квартиру по адресу улица Чкалова, — читала Ирина Сергеевна, — а также денежные средства на счетах и гаражный бокс Антонина Павловна завещает дочери — Татьяне Викторовне.
Тишина. Лена сначала не поняла. Она ждала своего имени, слушала вполуха, как ждут формальности.
— А мне? — сказала она. — Простите, а где про меня?
— В завещании вы не указаны, — спокойно ответила нотариус. — Есть отдельная запись. Антонина Павловна просила приобщить пояснение к завещанию. Зачитать?
Лена кивнула. Побелела, но кивнула.
Нотариус надела очки.
— «Лене я при жизни отдала серьги, машинку, помогала с внуком деньгами не раз. Деньгами она и мне всегда отвечала. А Таня меня мыла. Пусть так и останется».
***
Лена встала. Села обратно. Она искала, за что зацепиться, — и нашла, конечно, нашла, она всегда находила.
— Это незаконно. Она была больна. После инсульта. Какое здравомыслие, у неё речь была нарушена. Я оспорю. Я внесла половину за сиделку, у меня есть переводы, я докажу, что я участвовала, что мама была не в себе, раз так распорядилась…
Вот тут я открыла телефон.
Я не планировала. Просто рука сама. Три месяца я ничего ей не доказывала, молчала, клала трубку. А теперь — три месяца фиксации лежали у меня в ладони.
— Лен. Ты внесла семь тысяч в марте. Один раз. Вот выписка. — Я положила телефон на стол экраном к ней. — Вот платежи агентству, все мои. Вот переводы Гале, мои. Вот чеки из аптеки за полгода, мои. Вот журнал, где Галя отмечала смены, — она каждый день расписывалась. А вот, — я пролистнула, — твоё сообщение из чата. Где ты написала, что деньги — это тоже забота. Больше, чем мои кастрюльки. Это ты прислала, когда мама лежала в неврологии, а ты не приехала.
Лена смотрела на экран. На свою же таблицу, которую сама когда-то составила, гордясь, что умеет считать.
— Ты хочешь оспорить, что мама была не в себе, — сказала я. — Хорошо. Только тогда придётся объяснить, почему ты три месяца переписывалась со мной про деньги и ни разу — про то, что мама не в себе. Если она была невменяемая в апреле, почему ты в мае требовала с меня пересчитать сиделку «по-честному»? Ты считала её достаточно нормальной, чтобы делить её уход. А теперь резко стала ненормальной, как только речь зашла о квартире?
Нотариус молчала. Лена молчала. В кабинете было слышно, как на улице сигналит машина.
***
Она не оспорила. Сходила к юристу — я знаю, потому что юрист оказался знакомым моего бывшего одноклассника, город маленький, — и юрист сказал ей то же самое, только за деньги. Что завещание составлено чисто. Что справка о дееспособности есть. Что «участие деньгами» в семь тысяч против полугода чеков и журнала смен не делает её сонаследницей по закону, а на обязательную долю она не тянет — не пенсионерка, не инвалид, трудоспособная.
Лена перестала со мной разговаривать. Сначала писала гадости в чат, потом вышла из чата. Общие знакомые доносили версии: что я охмурила больную мать, что я подсунула ей нотариуса, что я всегда была хитрой, тихоня-бухгалтер, обобрала родную сестру.
Я не отвечала. У меня была выписка. У меня был журнал, где рукой Галины день за днём стояли галочки и подписи. У меня была память о том, как мама в последний месяц брала меня за руку — здоровой, правой — и не отпускала.
Деньги — это тоже забота. Может, и так. Но мама выбрала ту заботу, которую можно взять за руку.
***
Квартиру на Чкалова я не продала. Сдала. Деньги откладываю Кириллу на институт — мама бы одобрила, она его любила больше всех. Гараж тоже сдаю, Гале иногда звоню просто так, спросить, как она. Она единственная, кроме меня, кто был с мамой до конца.
Лену я видела один раз после всего — в магазине, у касс. Она прошла мимо, будто меня нет. Я не окликнула. Мне нечего было ей сказать, и, кажется, впервые в жизни я не чувствовала за это вины.
Иногда я думаю: а если бы она тогда приехала в больницу? Хоть раз, хоть на тот четвёртый день, вместо таблицы в чате? Я не знаю, что бы мама написала в завещании. Может, всё было бы пополам. Это слово ведь могло сработать и в её пользу — если бы она хоть однажды приложила к нему руки, а не только калькулятор.
Но она выбрала калькулятор. И мама — тоже посчитала.