— Региша моя сейчас приляжет, и спокойно всё обсудим.
Тихон сказал это негромко, в прихожей. Регина услышала из гостиной. Она и правда собиралась прилечь — после обеда тянуло в сон, как весь этот год.
Но в спальню она не дошла.
Опустилась в кресло у окна. То самое, с высокой спинкой, тёткино ещё. Прикрыла глаза, привалилась к боковине. С кухни её было не видать — спинка закрывала с головой. Сидела, как в коробке.
Регине пятьдесят четыре. Квартиру эту восемь лет назад оставила ей тётка по завещанию. Трёшка, центр, окна во двор, потолки высокие. Оформлена на Регину одну, без всяких долей.
С Тихоном они сошлись поздно. Познакомились на чьих-то поминках, разговорились у подъезда. Второй брак у обоих. Шесть лет вместе — вроде ладно жили. У Регины дочка от первого мужа, давно своей семьёй. У Тихона двое взрослых, наезжали по выходным.
В последний год Регина расхворалась. Что за хворь — толком не разобрались, гоняли по врачам, прописали покой. Сил мало, под вечер всё валится из рук, днём тянет в дрёму. Тихон с детьми привыкли: мать после обеда уходит к себе, в дальнюю комнату, и часа полтора её не трогают.
Вот он и думал, что она там.
— Проходи, садись. Она спит уже.
Голос женский, бойкий, с напором. Регина его не сразу узнала.
— Ой, да я на минутку, — затараторила гостья. — Я ж по делу. Время — деньги, сам знаешь.
— Кофе будешь?
— Плесни. Только давай сразу к сути, Тиша.
Регина сидела не шевелясь. Тиша. Так его никто, кроме неё, не звал.
— Ну смотри, — продолжила женщина. — Квартира у вас — конфетка. По рынку уйдёт влёт. Я тебе как риелтор говорю, не как подруга.
— Тише ты, Алл.
— А чего тише? Спит же твоя.
Регина открыла глаза. Уставилась в потолок, в знакомую трещину у люстры. Алла. Подруга Тихона ещё с молодости. Заходила пару раз — помаду яркую да громкий смех Регина и запомнила.
— Трёшка в центре, окна во двор — да за такими в очередь выстраиваются, — не унималась Алла. — Метраж-то приличный?
— Приличный. Метров восемьдесят.
— О! Видишь. Ремонт, правда, старьё, тёткин ещё. Ну и ладно. Под себя люди переделают. Им главное — стены да место.
— А дочь её? Не влезет? — Тихон явно нервничал.
— Дочь в другом городе, своя семья, ей не до того. Пока хватится — поезд ушёл.
— Понимаешь, тут такая закавыка, — Тихон понизил голос. — Оформлено-то всё на неё одну.
— Так это не беда, — фыркнула Алла. — Дарственная. Подпишет — и квартира твоя, законно. А там выставляем, продаём — и живи в своё удовольствие.
— Думаешь, подпишет?
— А куда денется? Жена же. По-человечески ей растолкуй: мол, для надёжности, чтоб детишки потом не делили да не грызлись. Бабы на такое первым делом ведутся.
— Она у меня не из простых. Себе на уме.
— Тем более тяни без спешки. Сперва подкати ласково: давай, мол, всё на двоих перепишем, по-семейному. Она и растает.
Регина медленно опустила руки на подлокотники. Пальцы легли на потёртый бархат.
— Я уже и покупателя приглядела, — Алла подалась ближе. — Семейка молодая, при деньгах, и срочно им. Только свистни — налетят.
— Прям приглядела?
— А то. Я своё дело знаю. Тебе остаётся жену уговорить, остальное — моя забота.
— А с показами как? Народ водить — она ж дома вечно.
— Пока хворает — спит полдня. А нет — свожу её к сестре погостить, ты в это время и показывай.
— Хитро.
— А ты думал. Я в этом деле собаку съела.
— Ты пойми, момент-то удачный, — добавила она слаще. — Она ослабла, ей сейчас не до бумаг. Подпишет не глядя, лишь бы отстали.
— А если опомнится потом?
— Поздно будет. Дарственную назад так просто не отыграешь. Это тебе не магазин, чек не вернёшь.
— Может, погодить? Вдруг ещё дороже станет.
— Не выдумывай. Сейчас спрос — сейчас и продавай. Завтра рынок просядет, локти кусать будешь.
— Я ж ей утром таблетки подаю, плед поправляю. Как ей потом в глаза-то…
— А ты не в глаза. Ты в бумаги. Подпись поставила — и всё, и никаких глаз.
— А заупрямится? С чего, мол, переписывать.
— Напугай налогами да наследством. Скажи — так детям проще достанется, меньше потом возни. Она в этих бумагах не смыслит, поверит.
— Может, и поверит…
— Поверит, поверит. Ты только увереннее говори, по-хозяйски.
— А ты, главное, не тушуйся. Я не первую такую квартиру провожу.
— Прям не первую?
— Да у меня этих сделок вагон. Всё чисто, комар носа не подточит.
— А её-то саму куда? — Тихон будто сам себя спросил. — Жену.
— Ну разъедетесь по-тихому. Снимешь ей комнатёнку на первое время, не на улицу же.
— Жалко на съём тратиться…
— Так не из своего кармана! С продажи и снимешь, делов-то на копейку.
Тихон не отвечал. Регина слышала, как звякнула ложка о чашку. Раз, другой. Он всегда так — мешает сахар, когда не знает, что сказать.
— Я-то любую бумагу подмахну, — хмыкнула Алла. — Мне процент капнет, и я довольна. А для тебя — копейки, между нами.
— Сколько процент?
— Договоримся, не обижу. Тебе — основное, мне — мой кусочек. По-честному всё, не съем же я тебя. Ты её, главное, не пугай раньше времени. Тихонечко подведи. Заболела, ослабла — вот и самый момент. Соображаешь?
— Неловко как-то, — промямлил Тихон. — Столько лет всё же.
— Шесть лет, — поправила Алла. — А ты прикинь, как эта квартира за шесть лет в цене подскочила. То-то и оно.
— А деньги-то на что пустишь? — хохотнула она. — Машину небось давно присмотрел.
— Долги бы закрыть сперва…
— Закроешь. И на машину хватит, и нам с тобой погулять останется.
— Скажешь тоже.
— А что? Будем себе вольные люди.
Молчание затянулось. Только ложка опять скребнула по дну чашки.
— Да ну тебя, Алл, — отмахнулся Тихон. — Она хорошая. Жалко её даже.
— Жалко у пчёлки в одном месте. Тебе квартира нужна или жалость?
— Квартира.
Сказал — и сам, видать, испугался, что сказал. Закашлялся, заскрипел стулом.
Регина сидела. В голове было пусто и до странного ясно.
Шесть лет. «Региша моя». По утрам приносил ей таблетки, грел воду, поправлял плед, ворчал, что мало ест. И всё это время, выходит, прикидывал да ждал, пока она ослабнет посильнее. Чтоб подпись легче далась.
Она не заплакала. Потёрла висок. Посидела ещё немного, послушала.
С кухни сыпалось дальше:
— Короче, бумаги я сама подготовлю, — деловито частила Алла. — К нотариусу её сводишь, скажешь — пустая формальность, подпись поставить. Она подпишет и забудет. А через месячишко и выставим.
— А если упрётся? Откажется?
— Тиш, ты мужик или где? Дави на жалость. На детишек дави. Скажи — для них же, для деток стараешься.
— Так дети-то мои её родне не родня…
— Вот про это ей и не заикайся, — отрезала Алла. — А говори про детей вообще. Бабы у нас все сердобольные, разомлеет и подмахнёт.
— Мои-то, если прознают, не одобрят. Мать всё-таки она им… ну, вроде как.
— А ты не докладывай. Поставишь перед фактом — поворчат да привыкнут. Им же лучше: квартира в семье, не на сторону уйдёт.
Регина вспомнила про лекарство. Дневное. Стоит на кухне, на подоконнике. Она его сегодня и не выпила — заболталась с утра, забыла.
Вот и повод.
Она поднялась с кресла. Без спешки, придерживаясь за подлокотник. Одёрнула кофту. Пошла на кухню — за таблетками, как всегда ходила.
В дверях остановилась.
Тихон сидел вполоборота. Алла — спиной к двери, локти на столе, чашка в руке. Оба обернулись разом, как по команде.
И вот тут Тихон побелел.
— Региша… ты не спишь?
— Не сплю, — Регина прошла к подоконнику. Сняла с полки блистер. — Таблетку забыла днём.
Алла застыла с чашкой на весу. Помада её вдруг показалась слишком яркой для этой кухни, для этого разговора.
— Регина Павловна, — заторопилась она, — мы тут, это… по работе просто прикидывали…
— Слышала, что по работе. — Регина достала таблетку, налила воды. — Дарственную мою прикидывали. И к сестре меня сплавить, пока вы тут покупателей водите. Тоже слышала.
Тихон вскочил. Заходил по кухне, от окна к двери и обратно.
— Региша, да ты не так поняла! Это ж для надёжности, чтоб дети потом не передрались, я ж о тебе…
— Тиша. — Она проглотила таблетку, запила. — Я всё дословно слышала. От «она спит уже» до «дави на жалость». Каждое слово.
Он приоткрыл рот. Слова не нашлись.
— Региш, так это ж Аллка наболтала, — нашёлся он наконец. — Я слушал-то вполуха, поддакивал просто…
— Это я наболтала? — Алла вскинулась, со стуком поставила чашку. — Ты сам меня позвал! Сам всё выспрашивал, и про метраж, и про проценты!
— Алл, помолчи, а.
— А чего это я молчать должна? — Алла обиженно повела плечом. — Я к нему по-дружески, помочь хотела.
— По-дружески, — повторила Регина. — С процентом за помощь.
Алла открыла рот и закрыла. Сказать было нечего.
— Регина Павловна, вы не подумайте, я ж по работе… — снова завела она.
— По работе вы квартиры продаёте, — оборвала Регина. — А не чужих мужей сватаете и жён загодя хороните.
Алла подхватила сумку, шарф какой-то. Юркнула в прихожую так скоро, что и чашку недопитой бросила, и «до свидания» забыла. Внизу хлопнула дверь подъезда.
Тихон остался стоять посреди кухни. Большой, плечистый, а растерянный, как пацан у доски.
— Региш, ну хочешь — забудем, как не было? — выдавил он. — Дальше жить будем.
— Будем. Только врозь.
— Региш, да я не со зла. Запутался, дурак, её вон послушал…
— Шесть лет меня слушал. А тут её послушал.
— Прости, Региша…
— За что прощать? Ты ведь не ошибся. Ты выбрал.
— И что теперь? — спросил он вполголоса.
— Теперь ничего, — обронила Регина. — Квартира как была моя, так и осталась. А ты как был — так, видать, и остался.
— Региша…
— Не Региша. Регина.
Она вышла из кухни. Опустилась обратно в тёткино кресло. За окном во дворе кто-то выбивал ковёр — мерно, по-весеннему.
Тихон ещё с месяц ходил по квартире виноватый, тише воды. То плед ей поправит, то воды без просьбы нальёт, то в магазин сбегает. Притащил как-то коробку её любимых конфет — раньше и за полгода не вспоминал. Регина не гнала и не пилила. Просто перестала отзываться на «Региша» — будто и не к ней.
Через три месяца он съехал. К Алле же и съехал — та, оказывается, ему и квартиру свою сосватала, и процент с этого дела себе уже прикинула. Регина замки менять не стала. Сняла со связки его ключ, отдала в руки — и весь развод.
Дочка приехала на выходные. Выслушала, ни разу не перебив. Помолчала. Потом спросила: жалко ли.
— Надо же, — Регина усмехнулась. — Восемь лет квартира меня ждала. А я-то, дура, думала — это его доброта.
— Мам, а ты-то сама как?
— Да как… отдохну теперь. Шесть лет вокруг него на цыпочках, а он, выходит, вокруг квартиры.
— Может, поживёшь пока у меня? Не куковать же одной.
— Это с чего вдруг? Я дома. Пускай он по чужим углам мыкается.
Дочка обняла её, ничего не ответила.
Кресло у окна Регина оставила на месте. Сидит после обеда, дремлет под чужие звуки со двора. А там всё выбивают ковёр — теперь уже по-летнему, лениво.
Теперь — спокойно.
