Часть 1. Глушь
Мое детство прошло в крошечном поселке. Сейчас там доживают свой век от силы пять престарелых жительниц, так что место можно смело считать вымершим.
Я постоянно думаю о том, как же мне подфартило уехать оттуда до совершеннолетия. Останься я там — точно спился бы к двадцати годам, как и все остальные. До конца дней буду благодарен городской тетке: она забрала меня к себе и вырастила как родного сына. Тоска по родным местам иногда накатывает, скрывать не стану, но возвращаться туда и проверять, окончательно ли рухнула наша старая лачуга, я никогда не планировал.
Жили мы в жуткой нищете. В те годы шиковать никому не приходилось, но наша изба находилась на самом дне бедности. Электричество отключали постоянно. У нас на огороде долго валялся здоровенный закопченный чан — в нем прямо на костре варили пустые макароны. В зимние месяцы мы постоянно промерзали до костей, потому что мать умудрялась обменивать заготовленные дрова на паленую водку.
Отец когда-то вкалывал трактористом, но его зарубил топором сосед во время очередной пьяной драки. Имелся еще старший брат, только в моей памяти он почти не отпечатался. Я даже не в курсе, куда он делся. Мама утверждала, что он то ли сбежал и сгинул, то ли его утащили бродячие цыгане.
Часть 2. Земляничный промысел
Мать, естественно, нигде официально не работала. Какое-то время нас кормила бабушкина пенсия, но и бабушка не была вечной. К моим восьми годам мы остались вообще без копейки. Мать перебивалась случайными подработками: помогала на ферме с дойкой коров, носила воду соседям. Практически весь заработок она тут же спускала на алкоголь. До сих пор поражаюсь, как меня вообще умудрились собрать в первый класс — скидывались, кажется, всей округой. Детей в поселке оставалось трое, благо местный шофер школьного автобуса подвозил меня до соседнего села абсолютно бесплатно.
В общем, зимовали мы с матерью вдвоем, еле сводя концы с концами. Зато с приходом лета жизнь резко налаживалась. В доме даже появлялись сладости и пряники — наступали золотые дни.
Весь секрет крылся в том, что в теплое время года можно было кормиться с леса и огорода, продавая добычу у придорожной остановки. Торговали лисичками, черникой, дикой вишней. За грибы осенью давали неплохо, но главным хитом в июне и июле оставалась лесная земляника.
Мать умудрялась сбывать эту ягоду за приличные деньги — выходило около сотки за ведро. На эти средства можно было и бутылку взять, и долг за свет закрыть. Порой мы даже выбирались на рынок в районный центр.
С одной стороны, сытая жизнь, но с другой — мать в этот период трезвой я вообще не видел. Сначала мы ходили в чащу вдвоем, но вскоре она смекнула и начала отправлять меня в одиночку.
В лесной глуши имелась просторная поляна, где по утрам собиралась половина нашей деревни. Место было благодатное, ягодное. Сперва созревала земляника, а следом шла лесная клубника — она мельче привычной садовой, зато приторно-сладкая и с легкой горчинкой. В городе я потом ни разу не видел, чтобы кто-то ей торговал.
На этой открытой территории все подчищалось моментально. Обычные люди за весь период заготавливали пару ведер для домашних закаток и варенья. У нас же бизнес был поставлен на поток. Земляника требовалась ежедневно и в больших объемах, пока держался сезон и солнце не превратило ягоду в угольки. Дачники, проезжавшие мимо на машинах, скупали товар мгновенно.
Когда на общей территории собирать становилось нечего, мать вела меня вглубь леса, преодолевая несколько километров до другого места.
Часть 3. Башкандаевская поляна
Эту дальнюю прогалину в округе именовали Башкандаевской. Без понятия, что это за человек и чем он заслужил такую честь, но деревенские туда носа не совали. Да и в саму чащу далеко ходить побаивались. Хотя, как по мне, обычный лес опасности не нес — в отличие от этой странной поляны.
Она раскинулась посреди глухомани, размером с пару футбольных полей. По краям стояли высохшие, мертвые деревья, а на противоположной стороне высились руины из темного красного камня. К этим обломкам мать приближаться строго-настрого запрещала. Твердила, что на ту половину территории ходу нет. Я лишних вопросов не задавал, а если что и спрашивал, в памяти это не отложилось.
Ягоды хватало и на нашей стороне. Я умудрялся приносить по три бидона в день, пока весь урожай окончательно не пересыхал, превращаясь в жесткий бордовый изюм.
Изредка на Башкандаевской поляне можно было встретить кого-то из местных, но это было исключением. Одно из первых детских воспоминаний об этом месте связано с нашей соседкой, старухой из дома напротив, которая как-то увязалась за нами.
Я сижу на корточках, обдираю кусты, мать орудует метрах в двадцати в стороне. Работаем молча. Слева от нее пристроилась эта бабка, собирает ягоду, пристроившись на крошечном складном табурете. Вдруг замечаю: соседка резко вскакивает и указывает пальцем куда-то вдаль. Мать замерла, напряглась и начинает ей что-то доказывать, в чем-то убеждать. Говорили они тихо, да и вокруг птицы щебетали, кузнечики звенели в траве. Мне тогда совсем мало лет было, я решил, что взрослые просто сплетничают. Старался быстрее наполнить посуду, чтобы не торчать на солнцепеке.
Поворачиваю голову и вижу: старуха истово крестится, хватает свой табурет и спешно уходит в сторону дома. Напоследок она бросила матери какую-то грубость. Мать тут же подозвала меня ближе и велела ускоряться, чтобы набрать хотя бы две емкости. Она принялась рвать ягоду лихорадочно, прямо с землей и листьями, постоянно косясь на красные руины. Я тоже всматривался туда, но ничего не замечал — из-за мелкого роста мне мешала высокая трава у противоположного края. Когда посуда наполнилась, мать схватила меня за запястье, и мы практически побежали обратно. Я тогда только обрадовался, что мы освободились задолго до полуденного зноя.
Часть 4. Странности
Со временем мать окончательно обленилась. Меня стали отправлять одного, и постепенно до меня дошло, почему старожилы обходили это место стороной.
Иногда среди тишины до меня долетали странные выкрики и эхо. Слов было не разобрать — просто звуки, похожие на то, как пастухи подгоняют скотину на пастбище. Сидишь в траве, срываешь плоды, и вдруг над поляной разносится глухое «У-У-УХ!» или «О-О-ОСТЬ!». Сильного испуга я не испытывал, но каждый раз замирал и оглядывался по сторонам.
Еще там постоянно попадались кости. Я списывал все на то, что какая-нибудь заблудшая овца или корова забрела в чащу и подохла. Хватал эти белые останки и с размаху швырял в заросли крапивы. Только сейчас до меня доходит, что костей там было неестественно много. Они валялись буквально под ногами, иногда целыми кучами. Но это оказались лишь цветочки.
Когда я немного подрос, случилась история посерьезнее. Как-то раз я понял, что нахожусь на поляне не один. Вдалеке показались фигуры пожилых женщин. Я пытался разглядеть в них знакомые лица из деревни, но безуспешно. Впрочем, деревенские старухи летом все на одно лицо: грузные, в одинаковых пестрых ситцевых платках, несмотря на духоту. В тот момент я даже обрадовался — в компании, пускай и молчаливой, работать не так жутко.
Минут через десять я заметил, что женщин стало больше. Сперва их было двое, а потом из травы показалась третья. Точно такая же фигура в просторном платье и платке.
Я наполнил первый бидон, поднялся на ноги, чтобы стереть пот со лба, и обомлел: бабки очутились намного ближе. Раньше они маячили где-то у кромки леса, размытые полуденным маревом, а теперь сидели метрах в пятидесяти от меня. Все устроились спиной или боком. Я не придал этому особого значения и опустился обратно в траву.
Вдруг до меня дошло: красные руины находятся опасно близко. Я обернулся и похолодел — увлекшись работой, я ушел далеко от безопасной опушки и перебрался на запретную половину поляны. Посмотрел на ближайшую женщину — она сидела уже в тридцати шагах. Я мог различить узор из роз на ее головном уборе. И этот рисунок мне дико не понравился. Какой-то он был отталкивающий, неправильный. Странно, ведь я видел тысячи таких платков на рынке. Но этот орнамент выглядел то ли слишком идеальным, то ли, наоборот, напоминал сетку из лопнувших кровеносных сосудов. И вообще, как она умудрилась так быстро подобраться ко мне? Неужели обобрала весь свой участок за пару минут?
Всматриваюсь: она продолжает работать, стремительно перебирая руками по земле. Все так же спиной ко мне. Я перевел взгляд на остальных — они тоже приблизились, будто плавно окружая меня по дуге.
Тут у меня по спине пробежал холодок. В голове сразу всплыли материнские пугалки про цыган, крадущих детей. Постаравшись не выдать паники, я поднялся, отступил ближе к своей безопасной стороне леса и снова присел. Наблюдаю за ними краем глаза. Вроде бы обычные бабки, заняты делом. Но тут я заметил деталь, от которой перехватило дыхание: у них не было с собой ни ведер, ни узелков, ни банок. Куда они складывали ягоду — оставалось загадкой.
И тут самая ближняя ко мне фигура приподнялась и как-то боком, на карачках, резво направилась в мою сторону. Двигалась она по-животному, напоминая крупную обезьяну или кошку, опираясь на все четыре конечности, но лица своего так и не показала.
Я бросил все, что успел собрать, и припустил к лесу так, что пятки засверкали.
Уже у самых деревьев я рискнул обернуться. Все три фигуры в платочках преследовали меня на четырех конечностях в той же неестественной позе, причем ни одна из них даже не повернула головы в мою сторону.
Дома я все выложил матери, за что получил порцию отборного мата и обвинения в лени, но обратно в тот день она меня не погнала.
С того момента я твердо решил, что к проклятой половине поляны не приближусь. Прежде чем выйти из леса, я подолгу караулил в кустах, проверяя, чисто ли впереди. Если замечал хоть какое-то движение, сразу мчался назад, пускай дома меня и ждал очередной скандал.
Часть 5. Красные руины
Чуть позже, став постарше, я загорелся идеей подобраться к каменным обломкам и разузнать, что это за объект.
В тот период я часто проводил время у соседей, иногда оставаясь у них с ночевкой. У них работал телевизор, по которому крутили передачи про паранормальные явления, пришельцев и мистические зоны. Я знатно впечатлился этой темой и сообразил, что Башкандаевская поляна — как раз такое аномальное место. Мне казалось, что в красных руинах скрывается проход в иную реальность. Набравшись смелости, я отправился на разведку.
Не знаю, существуют ли там иные миры, поскольку до самого сооружения я так и не добрался.
Шел август, собирать на поляне было нечего. Это был единственный случай, когда я пришел туда по своей воле, а не из-за материнских криков.
Для подстраховки я прихватил старый кухонный нож и соорудил в лесу крепкую палку — планировал потыкать ей в портал, если обнаружу его. Пообещал себе, что при малейшей опасности поверну назад.
Пробираться сквозь заросли оказалось сущим адом. К концу лета сорняки и крапива вымахали выше моей головы, а тропинок там никогда не водилось. Сухие ветки постоянно цеплялись за одежду, пару раз пришлось прорубать дорогу ножом, как мачете. Когда я наконец выбрался к дальней части поляны, штаны на мне превратились в лохмотья.
Миновав очередные кусты, я вдруг вышел к сырой заболоченной низине. Выяснилось, что каменные руины наполовину ушли в трясину или какое-то глухое лесное болотце. Никто из деревенских никогда не упоминал, что там есть водоем.
Само строение походило на древнюю колокольню или полуразрушенную башню с узкими прорезями вместо окон. Издалека оно казалось высоковатым, но вблизи стало ясно, что огромная часть конструкции просто затоплена.
Лезть в топь дураков не было. Я уже подумывал развернуться, но ради эксперимента опустил свою палку в воду, чтобы прощупать дно. Она почти сразу уперлась во что-то плотное, глубина составляла от силы сантиметров двадцать. А вот вытащить орудие оказалось проблемой. Я решил, что палка завязла в густом иле. Но причина была в другом. Сама жидкость вела себя странно.
Эта субстанция по консистенции напоминала жидкую ртуть. Когда я потянул палку вверх, масса потянулась вслед за ней, словно клейстер. Болото будто не желало отдавать то, что в него попало.
Я присмотрелся к центру водоема, прямо у каменной стены, и обомлел: вода там поднималась вверх, образуя отчетливый холм. Не понимаю, как я проглядел это сразу — уровень воды в середине был заметно выше, чем у берегов.
Меня пробил озноб. Вода выглядела абсолютно прозрачной и чистой, но на ее поверхности отсутствовала даже минимальная рябь. Когда я со страху выпустил палку из рук, она так и осталась торчать вертикально, не оставив после себя ни единого круга на воде.
Я резко сдал назад и тут же на что-то напоролся ногой. Глянул вниз — и едва не закричал от ужаса. Первой мыслью было, что на штанину прыгнул огромный паук. Но реальность оказалась куда хуже любого насекомого.
Мою лодыжку мертвой хваткой, двумя пальцами, держала человеческая кисть. Она пробивалась прямо из почвы — грязно-серая, похожая на подгнивший узловатый корень, но при этом жутко напоминающая лапу какого-то мерзкого насекомого. Я с силой дернул ногой, оставив в ее пальцах кусок ткани. Сморщенная ладонь дернулась в ответ и медленно сжала трофей. Я лихорадочно огляделся вокруг: к моему кошмару, подобные конечности торчали из земли повсюду, словно бледные поганки. Одни расслабленно лежали в траве, растопырив пальцы, другие судорожно сжимались в кулаки. Попадались широкие ладони, как у заправских работяг, и совсем тонкие, скрюченные, будто от болезни.
Дальнейшее помню смутно: я несся через заросли, не разбирая дороги. Повезло, что ноги сами вынесли меня к асфальтированной трассе, и по ней я уже доковылял до поселка. Нож я обронил в лесу, одежда висела лохмотьями. Ноги ниже колен были изодраны в кровь, и я до сих пор успокаиваю себя тем, что это были следы от крапивы, а не от чьих-то ногтей.
Часть 6. Побег
Следующим летом, в июне, мать снова выставила меня за дверь с бидонами. Деваться было некуда: при помощи ругани и жалоб она внушила мне, что без этих ягод мы просто протянем ноги с голоду, и о покупных сладостях, о которых я грезил, можно забыть.
В июне и июле того года ничего из ряда вон выходящего на поляне не происходило. За одним маленьким исключением.
За зиму страх перед болотными руинами немного притупился. Мать убедила меня, что я просто пересмотрел телика, мне все привиделось, и заставила выкинуть дурь из головы.
Однако во время сбора ягод я начал натыкаться на эти самые отростки. Они нет-нет да и мелькали среди травы. Все такие же уродливые, сухие, торчащие вертикально из почвы. Я осторожно тыкал в них прутиком, и они едва заметно шевелились. На нашей стороне их было немного, но я прекрасно понимал: чем ближе к руинам, тем плотнее они растут. Заметив такую находку, я просто переходил на другое место.
Еще через год мать окончательно растеряла человеческий облик. У нее участились приступы белой горячки, в которых она становилась неуправляемой. Как-то вечером она случайно смахнула со стола стопку со спиртным, а виноватым выставила меня, запустив в голову тяжелую табуретку. Она прилетела точно в лоб, и я на автопилоте выскочил на улицу через открытое окно. Смеркалось. Смывая кровь у колодца под доносившиеся из избы крики, я осознал, что это предел. Еще немного, и она меня покалечит или убьет. Или нас добьет водка. Та самая, которую она сейчас, наверное, слизывала с половиц. Я к тому времени уже пробовал этот алкоголь — гадость редкостная, но из-за того, что этот амбре преследовал меня с рождения, запах уже начинал казаться терпимым.
Я перехватил свои бидоны и зашагал в сторону чащи.
План был простой: набрать за ночь земляники, пока мать отсыпается, утром быстро сбыть ее у дороги, а на вырученные деньги рвануть к тетке в Висногорск. Точный адрес у меня был записан.
Я направился прямиком на Башкандаевскую поляну, рассчитывая управиться максимально оперативно. Фонаря у меня не было, но ночь выдалась ясной и лунной.
Пока я шел через ночную чащу, тьма сгустилась окончательно. Когда впереди показался залитый лунным светом пустырь, мне захотелось закричать от ужаса и броситься назад. Но разбитый лоб, дикая обида на жизнь и полное безразличие в душе заставили меня сделать шаг вперед. Я опустился на колени и принялся вслепую собирать лесную клубнику. Время от времени я распрямлял спину, чтобы перевести дух, размазывал слезы по лицу и обреченно наблюдал за теми, кто занимал поляну в ночные часы.
Поначалу мне почудилось, будто вся территория заставлена могильными крестами. Но нет, у крестов не бывает голов и плеч.
Они стояли неподвижно, лишь изредка синхронно поворачивая черепа в мою сторону. У опушки их насчитывались единицы, но ближе к разрушенной башне стояли десятки, если не сотни. Сотни верхних половин человеческих тел, торчащих прямо из земли. Они опирались на одну руку, а вторую держали поднятой над головой. Поза напоминала жест старого знакомого, который заметил тебя в толпе и машет, привлекая внимание.
Разумеется, мне было жутко. Рядом с одним таким существом травы почти не было, и земляника там росла крупная — я собирал ее именно там, просто чтобы быстрее закончить. Руки ходили ходуном, слезы капали на ягоды, я смотрел на него, а оно — на меня. Фигура лишь едва заметно поворачивала головой, следуя за моими перемещениями, а я заставлял себя смотреть в землю. Ночной ветер качнул его силуэт, и иллюзия того, что существо мне приветственно машет, стала невыносимой. Возможно, на нем оставались обрывки одежды. Возможно, его глазна светились в темноте, а может, это просто луна так отражалась.
Я помню ту ночь до секунды, но вспоминать ее мне до сих пор тяжело.
Помню, как заполнил первую емкость и принялся за вторую, бросив взгляд в сторону болотца. Некоторые из этих существ медленно перемещались на своих единственных руках, напоминая гигантских уродливых птиц. Они меняли позиции и снова застывали, вскинув ладонь вверх. Те, что находились в моей зоне, к счастью, не двигались.
А еще каменная башня излучала свет. Мертвенно-бледный, едва заметный. Она светилась чуть ярче окружающей темноты. А может, этот свет исходил от самой воды.
Часть 7. Висногорск
Я так и не продал тот улов. Меня, измазанного соком, грязью и подсохшей кровью, вместе с двумя полными бидонами подобрал водитель старой «Волги». Часам к пяти утра я как раз добрел до асфальтированного шоссе. Он затормозил, начал расспрашивать, что стряслось, а я заладил как заведенный, что отдам все за триста пятьдесят рублей, и больше ни слова из себя не выдавил. Мужик усадил меня на заднее сиденье и довез до районного отдела милиции. Там он передал меня дежурному и уехал. В отделении я честно признался, что пробираюсь к родственнице в Висногорск. Помню, как мертвой хваткой вцепился в свои железные бидоны, когда оперативники пытались забрать их, чтобы осмотреть.
В итоге к тете меня все-таки доставили. Она обомлела от моего вида, но, сообразив, что к чему, назад к матери отправлять не стала, за что я ей благодарен по сей день. Постепенно жизнь вошла в нормальное русло.
Тетка до сих пор уверена, что я тогда совершил ночной подвиг ради нее, чтобы привезти гостинец. Считает это самым трогательным моментом моего детства, а я ее не переубеждаю. Те алюминиевые бидоны, кстати, до сих пор пылятся где-то у нее на чердаке. Терпеть не могу эту тару, мне дурно становится от одного их вида — сразу всплывает та ночь. А еще на боку одного из них до сих пор отчетливо виден темный след от чьей-то неестественно длинной ладони.
Автор: Морфий
