Он был одним из самых блистательных императоров китайской истории. При нём столица Чанъань казалась центром мира, дороги империи были полны чиновников, купцов, послов, монахов, музыкантов и поэтов. Его правление называли временем расцвета. Позднее историки дадут ему красивое имя — «Кайюаньское процветание», золотой век династии Тан.
Но в памяти потомков Сюаньцзун (712-756) остался не только мудрым правителем. Его запомнили ещё и как старого императора, который бежал из собственной столицы, потерял власть, сына, любимую женщину и право распоряжаться судьбой империи.
В китайской истории его знали под разными именами. Личное имя — Ли Лунцзи. Храмовое имя — Сюаньцзун. В литературе и народной памяти — Тан Минхуан, «просвещённый августейший государь Тан». Это имя звучит почти ласково, почти театрально. И не случайно: вокруг Сюаньцзуна уже много веков живут музыка, легенды, стихи и трагедия Ян Гуйфэй — женщины, которую позже превратили то в символ любви, то в удобную виновницу гибели великой эпохи.
Он родился в 685 году, когда Китай ещё жил в тени невероятной женщины — императрицы У Цзэтянь. Она была его бабкой, но в этой семье родство не всегда означало безопасность. Будущий император вырос в мире дворцовых переворотов, казней, заговоров и женской власти. Его мать, наложница Доу, погибла по приказу У Цзэтянь. Так что романтический образ старого государя, потерявшего любимую красавицу, — только конец истории. Начало было куда холоднее.
Юный Ли Лунцзи рано понял, что в императорском доме выживает не самый мягкий, а самый решительный. В 710 году, когда власть в Танском дворе снова зашаталась, он принял участие в перевороте против императрицы Вэй и её сторонников. Вэй пыталась продолжить линию женского правления, начатую У Цзэтянь, но Ли Лунцзи ударил первым. Заговор был подавлен, императорская власть вернулась к его отцу, Жуйцзуну, а сам Ли Лунцзи стал наследником.
Через два года отец уступил ему престол. Но даже после этого молодой император не был полностью свободен. Над двором оставалась тень его тётки, принцессы Тайпин, одной из самых влиятельных женщин эпохи. В 713 году Сюаньцзун расправился и с ней. Только после этого он стал настоящим хозяином империи.
И тут начинается удивительная часть его жизни. Сюаньцзун мог остаться очередным дворцовым победителем, одним из тех людей, кто приходит к власти через кровь и страх, а потом теряет себя в роскоши. Но первые десятилетия он правил иначе.
Он опирался на сильных министров, следил за чиновниками, пытался ограничивать злоупотребления, ценил порядок, налоги, дороги, военные гарнизоны, управление провинциями. При нём государственная машина Танской империи работала почти образцово. Китайские историки обычно называют его раннее правление временем «Кайюаньского расцвета». И это не пустой комплимент. Танский Китай тогда был одной из самых богатых, сложных и культурно притягательных держав мира.
Чанъань был не просто столицей. Это был город-театр мировой империи. На его улицах можно было встретить согдийских купцов, тюркских воинов, персидских музыкантов, буддийских монахов, посланцев из Кореи, Японии и Средней Азии. Двор Тан впитывал чужие ткани, мелодии, танцы, блюда, лица и языки. Империя была уверена в себе и потому не боялась чужого блеска.
Сам Сюаньцзун тоже не был сухим администратором. Он любил музыку, понимал искусство, покровительствовал поэтам и артистам. Поздняя легенда даже связывала с ним небесную музыку, будто бы услышанную во время чудесного путешествия на Луну. В таких историях уже трудно отделить правителя от театрального персонажа. Но важна сама память: китайская культура видела в нём государя, при котором власть и искусство на какое-то время сошлись в одном дворце.
В этом и состоит главная драматургия Сюаньцзуна. Он не был ничтожеством, случайно оказавшимся на троне. Напротив, первая половина его жизни доказывает: это был умный, волевой и деятельный правитель. Поэтому его падение выглядит особенно горько. Он сам построил вершину, с которой потом начал сползать вниз.
Поворот наступал не сразу. Великие государства редко рушатся от одного происшествия, одного события. Они ломаются медленно: через привычку к успеху, через усталость власти, через удобных министров, через молчание тех, кто раньше спорил с государем.
В середине правления Сюаньцзун всё больше отдалялся от ежедневных дел. На первый план вышли люди, которые умели не столько управлять, сколько угадывать настроение императора. Одним из ключевых стал Ли Линьфу — ловкий, осторожный, ядовито-услужливый министр. Он прекрасно понимал, что стареющий государь не хочет слышать неприятные возражения. И постепенно двор привык молчать там, где раньше спорил.
Когда император перестаёт любить возражения, вокруг него быстро образуется тёплая пустота. В ней очень удобно жить. Но государство в такой пустоте слепнет.
Сюаньцзун всё чаще искал не трудного разговора, а покоя, красоты, музыки, охоты, дворцовых праздников. И в это время в его жизни появилась Ян Юйхуань — будущая Ян Гуйфэй.
Её история сама по себе была неловкой даже для императорского двора. Сначала она была женой князя Ли Мао, сына Сюаньцзуна. Потом оказалась при дворе самого императора. Формально эту неловкость попытались прикрыть: Ян Юйхуань на время стала даосской монахиней под именем Тайчжэнь. Но все понимали, что речь идёт не о духовном уединении. В 745 году она получила титул гуйфэй — высшей наложницы, драгоценной супруги императора.
Позднейшая литература сделала из неё одну из четырёх великих красавиц Китая. В стихах она — женщина, чья улыбка затмевала весь гарем. В живописи — мягкий образ роскоши Танского двора. В театре — героиня трагической любви. Но исторически Ян Гуйфэй была не просто красавицей в шёлке. Она была центром придворной группы. Вместе с ней начали подниматься её родственники, особенно Ян Гочжун, человек амбициозный, неприятный и крайне опасный для государства.
И все же слишком легко сказать: женщина погубила империю. Так часто и говорили. Это удобная фраза для хронистов, поэтов и моралистов. Но империи не падают без веских причин. Танскую державу подтачивали гораздо более серьёзные вещи: раздутые военные округа на границах, усиление полководцев, борьба министров, коррупция, усталость центра и самоуверенность императора, который слишком долго побеждал.
Одним из тех, кого эта система слишком возвысила, был Ань Лушань.
Он был пограничным военачальником, человеком чужого происхождения, энергичным, грубым, талантливым и опасным. При дворе он умел казаться простодушным великаном. Сюаньцзун любил его. Ян Гуйфэй, по придворной игре, даже стала его «приёмной матерью». Это выглядело забавно, почти фарсово: огромный генерал, льстивый и смешной, играет младенца при блистательной фаворитке. Но за этим фарсом росла настоящая сила.
Ань Лушань получил под своё управление огромные военные ресурсы на северо-востоке. Чем дальше, тем сильнее он становился. При дворе тем временем шла борьба между ним и Ян Гочжуном. Один держал армии. Другой держал доступ к императору. Оба ненавидели друг друга. Оба были нужны Сюаньцзуну. И оба вели империю к катастрофе.
В 755 году Ань Лушань поднял мятеж. Формально он выступал против Ян Гочжуна, будто бы очищая двор от злого министра. На деле началась одна из самых страшных внутренних войн в истории Китая — восстание Ань Лушаня и Ши Сымина, которое позже назовут Ань-Ши.
Для Сюаньцзуна это был удар не только политический, но и личный. Его мир рушился слишком быстро. Империя, которую он привык видеть огромной и прочной, вдруг оказалась пугающе хрупкой. Пограничный генерал пошёл на столицу. Система обороны сыпалась. Советники говорили о бегстве. Старый император уже не был тем молодым человеком, который когда-то сам решал судьбу дворца.
Летом 756 года Сюаньцзун покинул Чанъань. Официально могли называть это «западным путешествием» или «отбытием в Шу», но смысл был прост: император бежал.
Сцены этого бегства в китайских пересказах поражают своей почти бытовой унизительностью. Ещё недавно он был повелителем великолепной столицы. Теперь чиновники разбегались, свита голодала, солдаты искали еду по деревням, а сам Сюаньцзун не смог сдерживать слез в дороге. Ночью люди спали вповалку, без света, и различия между знатными и простыми почти исчезли. Империя вдруг съёжилась до усталой, голодной колонны.
Рядом с ним была Ян Гуйфэй.
На почтовой станции Ма-вэй накопившееся раздражение взорвалось. Солдаты убили Ян Гочжуна. Но этим дело не закончилось. Они не расходились. В их глазах главная угроза оставалась рядом с императором. Если Ян Гочжун виноват, то как можно оставить при государе его родственницу, любимую женщину, символ всей ненавистной Янской семьи?
Сюаньцзун пытался возражать. Ян Гуйфэй, говорил он, живёт в тиши дворца и не знает государственных дел. В этой фразе, если она передана верно, слышится последняя слабая попытка отделить женщину от политики. Но солдатам было уже не до тонкостей. Государю дали понять: пока она жива, войско не успокоится.
И тогда император уступил.
Ян Гуйфэй была казнена — по традиционной версии, её заставили повеситься. Высокая любовь закончилась не в музыкальном павильоне, не в райском саду, а в придорожной истерии, среди военных, пыли, страха и необходимости спасать остатки власти.
В этом эпизоде особенно страшно не то, что Сюаньцзун не захотел её спасти. Возможно, он хотел. Страшно то, что он уже не мог. Человек, который десятилетиями распоряжался судьбами министров, армий, провинций и дворцов, в решающий момент оказался пленником собственных солдат. Его власть была ещё при нём, как царская одежда на плечах, но внутри она уже опустела.
После эпизода в Ма-вэй прежний Сюаньцзун остался в прошлом.
Его сын Ли Хэн вскоре отделился от отца и был провозглашён императором Суцзуном. Формально это можно было представить как спасение государства: нужен был новый центр сопротивления мятежникам. Но для Сюаньцзуна это означало потерю главного — престола. Он стал тайшанхуаном, императором-отцом, живым символом прошлого.
В 757 году его вернули из бегства, но возвращение уже не было триумфом. Он вернулся не как владыка золотого века, а как старик, которому позволили жить рядом с собственной легендой. В столице уже распоряжались другие люди. Двор изменился. Ян Гуйфэйя не было. Те, кто помнил блеск Кайюаньской эпохи, теперь видели перед собой её обломки.
Сюаньцзун умер в 762 году. В том же году умер и его сын Суцзун. Сама династия Тан выстояла, но прежней уже не стала. Восстание было подавлено только позднее. И огромной ценой. После него усилились военные губернаторы, выросла роль евнухов, центральная власть уже никогда не была такой уверенной, как в дни молодого Ли Лунцзи.
И всё же память оказалась странно милосердной. Историки критиковали Сюаньцзуна за поздние годы правления. Моралисты вспоминали роскошь и фаворитизм. Но поэты подарили увековечили его иначе. В поэме Бо Цзюйи «Песнь о вечной печали» Сюаньцзун и Ян Гуйфэй стали не только виновниками беды, но и жертвами любви, которую невозможно вернуть.
Так реальный политический провал превратился в китайскую мелодраматичную историю.
Но всмотреться за туман литературной легенды, настоящая судьба Сюаньцзуна кажется еще интереснее. Он не был просто стареющим влюблённым. Он был человеком, который в молодости победил дворцовых врагов, создал один из самых блестящих периодов китайской истории, а потом слишком поверил в прочность собственного мира.
Он построил золотой век. Он же дожил до его пожара.
И, пожалуй, именно поэтому его биография так примечательно. В ней нет простого злодея или простой жертвы. Ян Гуйфэй не погубила Танскую империю. Ань Лушань не появился из пустоты. Ян Гочжун не стал всесильным сам собой. Всё это выросло внутри системы, которую Сюаньцзун когда-то умел держать в руках, а потом выпустил. И история любит такие жестокие повороты судьбы.
Сюаньцзун пережил свою славу. От великого императора осталась двойная память: Кайюаньский расцвет и Ма-вэйская станция. Музыка дворца. Чанъань, полный света, и дорога в изгнание, где старый государь уже не мог защитить даже ту, ради которой, как потом скажут поэты, он забыл целую империю.
Читайте также: