Часть первая. Светлая, как первый снег.
Алексей любил Аленку с пятнадцати лет. А она его — с четырнадцати, просто поняла это позже, на год.
Она росла в крайней избе у Глуховки, мать одна поднимала, отца Аленка почти не помнила — ушел, когда ей три года исполнилось.
Алексей жил через два дома. Она его сначала не замечала — худой, долговязый, с вечно содранными коленками и веснушками, похожими на брызги грязи.
Гонял в футбол, за девчонками не бегал, в кино приглашал всех разом: «Девки, пойдемте, я мороженое куплю».
А однажды случилось. Аленке было четырнадцать, она возвращалась с фермы, где помогала телятнице тёте Вале.
Зашла в сарай за веником — а там два парня из соседней деревни, Палыч и Колян, уже взрослые, по девятнадцать лет. Пьяные, наглые. Схватили её за руки, зажали рот, потащили на сено.
— Тихо, лапушка, не ори. Никто не услышит.
Аленка билась, царапалась, но разве ж справишься. И тут дверь с грохотом распахнулась. Алексей стоял на пороге — перепачканный, со следами мазута на щеке, в руках вилы.
— Отпустили, — сказал тихо, и в голосе — не шестнадцать лет, а сто.
Палыч засмеялся:
— А ты кто такой, чтоб приказывать?
Алексей не ответил. Шагнул вперед. Вилы опустил. И ударил — так, что Колян отлетел к стене. Палыч побежал сам, поджав хвост.
Алексей подошел к Аленке, сел рядом, не касаясь. Она тряслась, кусала губы в кровь, а он сидел молча и только смотрел в пол. Потом снял свою рубаху — грязную, пропахшую бензином — и накрыл её плечи.
— Всё, Ленка, всё. Больше никто не тронет.
И она разрыдалась. Уткнулась ему в грудь, в голые ключицы, и плакала навзрыд, как маленькая.
А он обнял и погладил по голове — так осторожно, будто она была из тонкого стекла.
С того дня Алексей стал её тенью. Но не навязчивой, а теплой, как одеяло в зимнюю стужу.
Каждое утро встречал на дороге к школе — вставал на час раньше, чтобы пройти вместе с ней. Провожал с фермы.
Ждал у клуба, когда она с подружками болтала. Никогда не торопил, не ревновал без повода, не требовал ничего.
— Ты чего такой? — спросила как-то Аленка, когда шли вечером по полю, над головой — звезды, под ногами — трава по колено.
— Другие парни уже целуются, а ты…
Он остановился. Помолчал. Потом сказал, глядя в сторону:
— Я тебя так люблю, что прикоснуться страшно. Как к иконе, Ленка. Руки отмочить надо.
Она засмеялась тогда, звонко, на всё поле. А ночью думала об этих словах и плакала в подушку — от счастья.
Первый поцелуй случился через год. У реки, под старой ивой, где они прятались от дождя.
Аленка продрогла, губы посинели, Алексей обнял её, прижал к себе и вдруг поцеловал — неловко, по-детски, с закрытыми глазами.
А потом смотрел на неё и всё вытирал свою щеку, куда упала её слеза.
— Ты чего плачешь, глупая?
— От радости, Леша. От радости.
Когда он сделал ей предложение, Аленке было восемнадцать. Он пришёл к вечеру, без кольца — денег не было, копил на свадьбу — а просто встал на колено посреди деревенской улицы, при свидетелях.
— Выйдешь за меня?
Люди засмеялись: «Чудак-человек, нашел где». Аленка покраснела до корней волос, закрыла лицо руками и прошептала:
— Выйду. Конечно, выйду.
Той ночью они сидели на крыше её сарая, смотрели на луну, и Алексей говорил:
— Уедем отсюда. Я плотником научусь, дом поставлю. Белый. Чтобы ставни голубые были — под цвет твоих глаз.
— А детей? — спросила Аленка тихо.
— А сколько захочешь, — ответил он, как отрезал.
— Хоть трое, хоть пятеро. Девчонок назовем в твою честь, а мальчишек… мальчишек научу землю пахать. И любить. Самое главное — любить.
— Кого? — не поняла она.
— Жену свою. На всю жизнь одну.
Никто из них не знал, что этой жизни осталось — три лета.
Двадцать встреч у реки. Пятнадцать утренних проводов. И один вечер, который всё оборвёт.
Часть вторая. День молодежи.
Было в этом деревенском празднике что-то щемящее.
День молодежи — он всегда здесь, в глуши, удавался на славу. Еще бы: свои, знакомые до слезинки лица, гармошка до хрипоты, а вечером — дискотека под открытым небом, прямо за клубом, на вытоптанной площадке.
Ночник на столбе моргал устало, но пыль летела до звезд.
Аленка с Алексеем пришли вместе. Она — в белом сарафане, он — в простой серой рубахе с закатанными рукавами.
Шли, взявшись за руки, и бабки на лавках переглядывались: «Глянь, хорошие какие. Дай Бог им счастья».
Концерт отшумел, бабки разошлись по домам, и колонки рявкнули так, что у Фроловой Настасьи Петровны вставная челюсть подпрыгнула в стакане — хорошо, она уже ушла. Молодёжь плясала до упаду, и Аленка кружилась в руках Алексея, и он шептал ей что-то на ухо, от чего она смеялась и била его ладошкой по груди.
— Леш, прекрати, люди же смотрят!
— А пусть смотрят, — усмехался он.
— Пусть завидуют.
А потом они появились — городские. На трех машинах, с челками, с золотыми цепями поверх футболок. Сразу видно: не работали, не пахали, а только по клубам шлифовали. Понаехали, нахлынули — четверо, все при деньгах, при понтах.
— О, смотри, какая деваха! — крикнул один, стриженый под ноль, кивая в сторону Аленки.
Аленка стояла у столба, обхватив себя руками, и улыбалась растерянно — такая красивая, что больно смотреть.
Светлые волосы выбились из косы, глаза синие-синие, словно в них небо упало. Алексей сразу напрягся, встал ближе, положил руку ей на поясницу.
— Девушка, скучаете? — подкатил другой, в кожаной куртке, с сигаретой в зубах.
— А чего вы тут, в глухомани, киснете? В город бы вас, на огоньки…
— Иди отсюда, — тихо сказал Алексей, не повышая голоса.
— Не тронь.
— О, женишок, не гори. Мы просто поговорить, потанцевать. Чего ты держишь красоту за семью замками?
Аленка дернула Алексея за рукав:
— Леш, не надо, пойдем отсюда…
— И правда, братан, — оскалился стриженый.
— Или ты нас испугался? Может, познакомимся поближе? Девка у тебя — загляденье. Поделился бы, а?
Алексей побелел. Не от страха — от ярости, которую держал в кулаке.
— Я сказал — отойди.
Но городских было четверо. Они уже окружили их, как шакалы добычу. Один дернул Аленку за косу — по-дурацки, по-пьяному, но обидно так, что у самой в груди заныло. Аленка вскрикнула, прижалась к Алексею.
— Руки убрал, — сказал Алексей, и голос его стал чужим — тяжелым, как камень перед метанием.
— Или что?
— Или будет драка.
Смешок. Короткий удар — Алексей перехватил чужую руку, вывернул, толкнул. И всё закружилось, загудело. Чьи-то кулаки, мат, визг девчонок, звон разбитой бутылки.
Кожаный схватил со столика «полторашку», ударил о край — и осколок блеснул в ночных огнях.
Аленка кричала. Она всегда потом это помнила — свой крик. Тонкий, бабий, который ничего не остановил.
Когда драка разошлась, Алексей стоял на коленях, привалившись к столбу.
Рука — белая рубаха быстро намокала алым. В боку торчал осколок — нелепый, бутылочный, с коричневой этикеткой.
— Лешенька… — Аленка упала рядом, упала на колени в пыль, прижалась, прикрыла его.
— Лешенька, миленький, не надо, держись…
Она взяла его голову, положила себе на колени, вжималась лицом в его волосы — пахнущие как всегда — мазутом, солнцем и чем-то своим, Алексеевым.
Он смотрел на неё и улыбался. Светлел, как уходящий день.
— Ты это… — шепнул, хватая воздух ртом.
— Ты не виновата. Ты красивая у меня… пусть живут…
Врача вызывали. Долго. Из района — двадцать минут, если гнать. Пока гнали, Алексей побелел весь, как мел на доске, и перестал дышать.
Аленка сидела рядом, в его крови, и всё гладила его по щеке.
— Вставай, — просила шёпотом.
— Леш, ну вставай же, я боюсь… ты всегда защищал, вставай…
Она наклонилась к самому его лицу, шептала, как заклинание:
— Я хотела тебе к осени платье подвенечное сшить. Белое, с кружевами. Чтобы ты ахнул. Вставай, Лешенька, я тебя прощаю за всё… только вставай…
Но он не встал. Даже когда приехала «скорая», даже когда врач покачал головой, даже когда люди ушли один за другим, оставив их двоих — живую и мёртвую — на холодной земле. Только рука его нашла её пальцы и сжала — слабо, последний раз. Будто хотел сказать: «Я здесь. Я всегда здесь. Не отпускай».
Часть третья. Аленкина вина.
Наутро столб отмыли. Пятно осталось — розовое, на бетоне, как память. Аленка сидела на лавке, и никто не подходил к ней. Даже Настасья Петровна молчала, только крестилась и смотрела в сторону.
Тот, стриженый, уехал. Кожаного взяли — осколок не его оказался, но дело завели.
Всех четверых.
А Аленка всё сидела и смотрела на это пятно.
— Он меня любил, — сказала она вдруг в пустоту.
— Как никто на свете.
Ей никто не ответил. Только ветер прошёл по деревне — и унес куда-то гармошкин последний вздох.
А через неделю Аленку нашли на реке, под старой ивой, где они целовались в первый раз.
Спала, говорили люди.
Уснула и не проснулась.
А может, просто не захотела.
Говорили по-разному. Кто — сердце. Кто — снадобье какое приняла.
А старая знахарка баба Нюра сказала только одно:
— Любовь у них была. Настоящая. Такая одна на двоих — и на тот свет вместе ходют.
И остался в деревне белый дом с голубыми ставнями, который никто так и не построил.
И голоса детей, которых никто не родил.
И тишина на месте дискотеки, где они больше никогда не станцуют.
А столб тот спилили через месяц. Говорят, пни пришлось выкорчевывать — так глубоко корни ушли в землю, пропитанную кровью и слезами.
И только по ночам, говорят, видят две тени — парня и девушку — идущие по полю, взявшись за руки.
А над ними луна светит, и звёзды падают, будто кто-то на небе плачет.
И никто уж не узнает, виновата ли Аленка в том, что была красивой. Виноваты те, кто руку поднял.
А она просто любила. Просто и навсегда.