В художественную школу меня не взяли.
Писать я ещё не умела, а ставить руку, не умеющую держать ручку, на кисть казалось педагогическим преступлением.
Поэтому мне предложили прийти позже.
Позже так и не случилось.
Сначала меня увлекла музыка.
Потом книги.
Потом работа.
Потом жизнь.
А жизнь, как известно, крайне ревниво относится к свободному времени.
Обидно, что красиво писать я так и не научилась.
Впрочем, рисовать тоже.
Это, к счастью, никогда не мешало мне получать от процесса удовольствие.
Поэтому однажды в моей жизни появился мольберт.
Старый.
Деревянный.
Скрипучий.
С характером.
Под стать хозяйке.
А эркер я полюбила сразу. Мне, почему-то кажется, что с момента рождения. Хотя это, безусловно, совсем не так.
Я полюбила его не за голубые шторы. Не за лаванду на подоконнике. Не за уютные кресла.
И даже не за возможность сидеть там с книгой, чаем и видом человека, который очень занят размышлениями о вечном.
Я полюбила его за то, что там был свет. Просто очень хороший свет
Любой человек, хоть раз пытавшийся рисовать, обязан немедленно со мной согласиться.
Этот свет был прекрасен.
А вот вид из эркера открывался несколько своеобразный.
Потому что эркер выходил на старое кладбище.
Именно это обстоятельство заставило прежних владельцев уступить дом за сумму, которая даже по тем временам выглядела несколько подозрительной.
Людей можно понять.
Не каждому нравится завтракать с видом на собственную бренность.
Хотя, если честно, меня гораздо сильнее беспокоят счета за отопление и другие коммунальные услуги.
Между домом и кладбищем стояла высокая литая чугунная ограда.
Старая настолько, что сама уже могла претендовать на место по ту сторону.
Летом её почти полностью скрывали розы и дикий виноград.
Осенью листья вспыхивали на чёрном металле медью и золотом.
А зимой она проступала из снега, словно строчка из старой книги.
Само кладбище тоже было старым.
Таким старым, что давно перестало пугать.
Там росли липы.
Весной цвели одуванчики.
Птицы устраивали громкие семейные разборки на памятниках.
А ветер задумчиво перелистывал траву между плитами.
Кладбище вообще оказалось удивительно деликатным соседом.
Его обитатели не устраивали шумных вечеринок.
Не косили траву в шесть утра.
Не парковались поперёк дороги.
Не обсуждали соседей.
И вообще вели себя значительно приличнее многих живых.
Поэтому в свободные дни я устраивалась в эркере со своими карандашами.
Рисовать кладбище было невозможно.
Каждый раз оно выглядело иначе.
Менялся свет.
Менялись тени.
Менялось небо.
Даже память менялась.
Я рисовала старые липы.
Ограду.
Облака.
Лаванду на подоконнике.
Иногда пыталась рисовать птиц и памятники.
Птицы возражали.
Памятники были терпеливее.
Монморанси долго относился к эркеру с подозрением.
Некоторое время он демонстративно игнорировал новую территорию.
Потом начал проводить инспекции.
Потом переехал.
А затем окончательно объявил эркер своей летней резиденцией.
Теперь по утрам он сидел между лавандой и занавеской и наблюдал за происходящим.
Словно маленький управляющий.
Или смотритель.
Или строгий преподаватель художественной школы, который спустя много лет всё-таки решил проверить результаты моей подготовки.
Иногда мне казалось, что эркер существует вне времени.
Здесь никогда ничего не происходило.
И происходило всё сразу.
Отсюда было удобно смотреть на дождь.
На снег.
На птиц.
На старые надгробия.
На собственную жизнь.
И однажды я поняла, что люблю его вовсе не за свет.
И даже не за возможность рисовать.
Просто это было место, из которого мир казался удивительно честным.
Без лишней суеты.
Без спешки.
Без необходимости что-либо доказывать.
По одну сторону окна оставались книги, чайник, лаванда и Монморанси.
По другую лежало время.
А между ними стоял мой старый мольберт.
И этого почему-то было достаточно.