— С какой радости я перепишу квартиру на чужого? — спросила я нотариуса
Нотариальная контора на Лермонтова пахла бумагой и чужими духами. Нина сидела на стуле с прямой спинкой, держала сумку на коленях и смотрела на нотариуса — молодую женщину в очках, которая раскладывала бланки по столу. Юля сидела рядом и молчала. За стеклянной дверью, в коридоре, сидел Павел и листал телефон.
Нина заметила его сразу. Ещё на улице, когда они подошли к крыльцу — серая куртка, руки в карманах, кивок вместо здравствуйте. Юля сказала: «Мама, Павел нас подвёз, он подождёт в машине.» Но Павел не стал ждать в машине. Зашёл. Сел в коридоре. И листал телефон с таким видом, будто знал, зачем они здесь, и ждал результата.
— Итак, — сказала нотариус, — вы хотите оформить договор дарения квартиры на имя несовершеннолетнего Кирилла Сергеевича, вашего внука. Законным представителем одаряемого выступает ваша дочь — Юлия Андреевна. Всё верно?
Юля кивнула. Нина — нет.
— Подождите. Дарение — это значит, квартира станет не моей?
— Совершенно верно. После регистрации в Росреестре собственником станет ваш внук. До его совершеннолетия все решения по квартире принимает законный представитель — ваша дочь.
Нина посмотрела на Юлю. Потом — на стеклянную дверь. Павел поднял голову от телефона, поймал её взгляд и снова опустил.
— С какой радости я перепишу квартиру на чужого?
Нотариус подняла брови.
— На внука. Не на чужого.
— Сегодня на внука. А завтра дочь выйдет замуж за вот этого, — Нина кивнула на стеклянную дверь, — и он будет решать, что с моей квартирой делать.
— Мама, — тихо сказала Юля.
— Что — мама? Я больше двадцати лет в этой квартире живу. С тех пор, как твой отец нас выгнал. Мне её мама оставила, я за неё платила, я в ней ремонт делала своими руками. И ты хочешь, чтобы я её подарила?
— Кирюше, мама. Кирюше.
— А Кирюше семь лет. Он даже читать толком не умеет. Кто будет за него решать? Ты. А за тебя — этот вот.
Нотариус аккуратно сложила бланки обратно в папку. У неё, видимо, это был не первый такой разговор.
Нина встала. Застегнула сумку. Надела куртку — медленно, застёжка к застёжке, как будто каждая пуговица была аргументом.
— Я ничего подписывать не буду. Это мой дом.
И вышла.
На лестнице она услышала, как Юля говорит нотариусу: «Извините. Мы, наверное, в другой раз.» Голос был тихий. Ровный. Как у человека, который заранее знал, что так будет.
Павел на крыльце отошёл в сторону, пропуская Нину. Она прошла мимо, не посмотрев.
До дома ехали на маршрутке. Молча. Кирюша был в школе — забирать его нужно было в три. Нина смотрела в окно на апрельские лужи и думала о том, что дочь привела к нотариусу чужого мужика. Не мужа. Не отца Кирюши. Мужика, которого Нина видела три раза в жизни и который каждый раз молчал и смотрел в телефон.
Что он там искал? Кадастровую стоимость?
Нина знала, что это несправедливая мысль. Но справедливость — вещь ненадёжная. Она это поняла двадцать три года назад, когда муж Андрей собрал вещи и сказал: «Квартира моя, я в ней прописан, а вы езжайте к твоей матери.» И они поехали. Нина — с десятилетней Юлей и двумя сумками. В маршрутке. В ту самую двушку на втором этаже, где Нинины родители доживали последние годы.
Квартира была родительская. Приватизировали в девяносто третьем — мать стояла в очереди в БТИ три часа, Нина ездила с ней, подписывала бланки. После смерти родителей квартира досталась Нине. Единственная вещь в жизни, которая была только её.
Первую неделю после нотариата Нина и Юля разговаривали мало. Утром — кто ведёт Кирюшу в школу. Вечером — что на ужин. Между этим — тишина и стук Кирюшиных карандашей по столу. Он рисовал: дом с окнами, дерево, собаку, которой у них не было. Рисунки висели на холодильнике — семь штук, закреплённых магнитами.
На второй неделе Нина позвонила Зинаиде. Зинаида была подругой с тех пор, как они вместе работали в детском саду — Нина заведующей, Зинаида воспитательницей. Двадцать два года. Зинаида умела слушать, кивать и молчать ровно до того момента, когда нужно было сказать одну фразу.
— Нин, а ты спросила — зачем?
— Что — зачем?
— Зачем ей это надо. Не кому, не почему. А зачем. Она тебе объяснила?
Нина помолчала. На кухне тикали часы — круглые, с котом, купленные Кирюше в подарок на пять лет. Секундная стрелка обходила циферблат, и кот качал хвостом.
— Нет. Я не дала ей сказать.
— Вот, — сказала Зинаида. — А может, дело не в этом Павле.
— А в чём?
— Не знаю. Спроси дочь. Ты же умеешь спрашивать. Ты тридцать лет с чужими детьми работала — неужели со своей не разберёшься?
Нина положила трубку и просидела за столом до вечера. Чай остыл. За окном мальчишки играли в футбол — мяч стучал по асфальту гулко, как сердцебиение.
Вечером, когда Кирюша уснул, Нина поставила чайник. Достала две чашки. Мятный чай — Юля его любила с детства, а Нина заваривала, когда нужно было поговорить. Мята — как белый флаг.
Юля зашла на кухню, увидела две чашки. Села. Молча.
— Расскажи мне, — сказала Нина. — Зачем тебе дарственная.
— Мама, я уже говорила...
— Нет. Ты не говорила. Ты сказала «Кирюше». Я услышала «Павлу». А теперь — расскажи по-настоящему. Зачем.
Юля обхватила чашку двумя руками. Пар поднимался, и за ним её лицо казалось размытым, как на старой фотографии.
— Сергей звонил, — сказала она. — Месяц назад. Сказал, что хочет вернуться. Участвовать в жизни Кирюши.
— Вернуться? Он три года молчал.
— Да. А теперь говорит — соскучился. Хочет видеться. Хочет «обсудить жилищный вопрос».
Нина поставила чашку.
— Какой жилищный вопрос?
— Он прописан в квартире, мама. В нашей квартире. Ты его прописала в двух тысячах тринадцатом, помнишь? Когда мы с Серёжей расписались. Ты сама сказала: «Ну пусть, он же муж, не чужой».
Нина помнила. Она пожалела об этом ещё тогда — через полгода, когда увидела, как Сергей смотрит на Юлю. Как на мебель. Как на стул, который стоит на своём месте.
— Он до сих пор прописан?
— Да. Мы развелись, но выписать его без согласия — только через суд. Он не соглашается. Говорит: «Я тоже имею право.»
— Он имеет право жить здесь?
— Право пользования. Не собственности. Квартира — твоя. Но если... мама, если с тобой что-то случится... квартира перейдёт по наследству. Мне. И Кирюше. А Сергей — он отец Кирюши. Он начнёт... Я не знаю, что он начнёт. Но он начнёт.
Юля говорила тихо. Не плакала. Она вообще редко плакала — привыкла. Парикмахеры привыкают: стоишь на ногах восемь часов, улыбаешься клиентам, а вечером садишься и просто молчишь, потому что слов на себя уже не осталось.
— Я просто хочу, чтобы у Кирюши был дом. Его. Не мой, не твой, не Серёжин. Его. Чтобы никто не мог сказать: «Это моя квартира, а вы езжайте к матери».
Нина почувствовала, как что-то сдвинулось. Не в квартире — в ней. Юля сказала слово в слово то, что Нина слышала тридцать три года назад. От Андрея. И Юля тоже это слышала — ей тогда было пять, но она помнила. Помнила маршрутку, и две сумки, и бабушкину квартиру, которая пахла валерьянкой и старым ковром.
— А Павел? — спросила Нина.
— Что — Павел?
— Зачем он был в нотариате?
Юля опустила глаза.
— Я боялась. Попросила его поехать. Для... Ну, чтобы кто-то был рядом. Он даже не знал, зачем мы едем. Я ему не рассказала.
— Почему?
— Потому что это не его дело. Это — наше. Моё, твоё и Кирюшино.
Нина допила чай. Мята на дне чашки раскисла и пахла летом. За окном стемнело. Во дворе зажглись фонари, и панельная девятиэтажка напротив стала похожа на шахматную доску — свет, темнота, свет, темнота.
— Дарственную я не подпишу, — сказала Нина.
Юля кивнула. Начала вставать.
— Подожди. Дарственную — не подпишу. Мне пятьдесят восемь. Мне ещё жить в этой квартире. Но завещание — напишу.
Юля остановилась. Села обратно.
— Завещание?
— Квартиру — Кирюше. После меня. Пока я жива — я хозяйка. Ключи мои. Ремонт мой. Кот на часах — мой. Но когда меня не станет — это будет Кирюшин дом. Его. Не Сергея. Не Павла. Не твой. Его.
— Мама...
— И ещё. Сергея надо выписать. Через суд, если не по-хорошему. Я завтра позвоню Борису Петровичу — помнишь, юрист, который мне с приватизацией помогал. Он старый, но соображает.
Юля смотрела на мать. Нина не умела говорить красиво. Она говорила, как делала ремонт — прямо, громко, с результатом. Но сейчас, на кухне, в свете лампы, с мятным чаем — Юля увидела то, что видела всегда: женщину, которую однажды выгнали из дома и которая двадцать три года строила другой. Свой. Для себя и для дочери.
Через неделю Нина пошла к нотариусу. Одна. Без Юли, без Павла, без Кирюши. Оформила завещание. Удостоверение — две тысячи четыреста рублей: сто — госпошлина, остальное — услуги нотариуса. Нотариус была другая — не та, что в первый раз. Мужчина, пожилой, в очках. Он продиктовал формулировку, Нина расписалась.
Конверт. Белый. Запечатанный.
Она принесла его домой и положила на кухонный стол. Между солонкой и Кирюшиным стаканом с карандашами.
— Вот. Завещание. Квартира — Кирюшина. После меня. А пока я жива — я здесь хозяйка. Договорились?
Юля взяла конверт. Открыла. Прочитала. Лист дрожал в руках — не от страха, от чего-то другого. Она подняла голову и обняла мать. Нина стояла прямо, как всегда, но одну руку положила Юле на спину. Подержала. Убрала.
На кухню зашёл Кирюша. Босиком, в пижаме с машинками.
— Бабушка, а почему мама плачет?
Нина посмотрела на внука. На его рисунки на холодильнике — дом, дерево, собака. На часы с котом. На окно, за которым стояла панельная девятиэтажка и светились чужие окна.
— Потому что бабушка упрямая. Но умная.
Кирюша подумал.
— А можно мне тоже чаю? С мятой?
— Можно, — сказала Нина. — Садись.
Она поставила третью чашку. Мятный чай. Три чашки, один стол, одна квартира. Вторая. Та, что никто никому не отдаст.
Потому что отдать — это не значит потерять. Иногда отдать — это значит оставить. Тому, кому нужнее.
Нина это поняла. На двадцать третьем году жизни в этой квартире.
А как бы вы поступили — дарственная или завещание?