Марии нашей не стало еще ранней весной. Ушла она тихонько, в самом начале марта, когда на полях только-только первые проталины появились. Светлая была женщина, никому худого слова за всю жизнь не сказала.
А дети ее - старший Павел, средняя Анна да младшенький Илюша - приехали к нам в Заречье в самом начале лета. Жара тогда уже ударила такая, что воздух над пыльной дорогой дрожал. И приехали они, не просто материнскую могилку проведать, а с делом обстоятельным - родительскую крепкую избу продавать
Смотрю я на них со своего крылечка - красивые, взрослые, одеты чисто. Идут по заросшему двору, оглядываются. Павел крышу придирчиво осматривает, Илья забор щупает, качается ли, а Анна наличники придирчиво проверяет, не подгнили ли доски за столько лет. Все у них ладно, все споро. Собрались они, значит, в райцентре у нотариуса бумаги оформить, дом продать, а деньги меж собой поровну поделить. Все честь по чести, как у людей заведено.
Да только вышло все иначе. Как гром средь ясного неба.
На утро залетает ко мне в медпункт Аня. Лицо красными пятнами пошло, губы дрожат. Плюхнулась на стул и в слезы:
- Валентина Семёновна, ну как же так? Мать дом-то соседке Шуре отписала! Пашка там с ума сходит, кричит, что бабка Шура маму обманула, по судам её затаскает!
Я ей молча валерьянки в мензурку накапала, водичкой разбавила. Подвинула поближе.
- Пей, Аня, - говорю. - Выдохни. А теперь пошли-ка к вашему двору. Будем с братом твоим разговаривать, пока он сгоряча дров не наломал
Пришли мы во двор к Марии. Павел ходит туда-сюда по траве, руки в кулаки сжал, того и гляди доски от забора отрывать начнет. Илья на крыльце сидит, смотрит в землю хмуро, веточку в руках ломает. А через забор, на своем дворе, стоит тетя Шура. Маленькая, сухонькая, в стареньком выцветшем халатике. Стоит, прижав руки к груди, и плачет беззвучно, только плечи вздрагивают.
- Вы зачем мать вокруг пальца обвели?! - кричит ей Павел через забор. - Пользовались тем, что она болела? Думали, мы не узнаем?
Ох, милые мои... Смотрела я на это, и такая тоска меня взяла. Подошла я к Павлу, положила руку ему на плечо. Он обернулся, осекся.
- Сядьте, - говорю. - Все сядьте. И послушайте.
Сели они на лавочку под яблоней. Воздух густой, пахнет нагретой землей и подсыхающей на солнце скошенной травой.
- Знаю я, что маму вы любили, - вздохнула я. И деньги ей исправно слали, и звонили по выходным. Только ведь болезнь - она не по телефону лечится. И одиночество переводами не согреешь. Вы помните, когда у Марии ноги отнялись? Вы тогда приехали, поохали, сиделку нанять хотели. Да только не нашли ее в нашу глушь. И уехали вы по своим важным делам.
Анна только в землю уставилась, спрятав ладони в складках юбки.
- А Шура, - кивнула я на соседский двор, - Шура все это время здесь была. Вы знаете, как пахнет в комнате, где лежит тяжелобольной человек? А Шура знает. Она каждое утро до рассвета вставала. Сначала свою печь истопит, потом к Марии бежит. Воды наносит, дров натаскает. Постельное белье руками стирала, потому как машинка ваша старая еще пять лет назад сломалась. Она с ней ночами сидела, когда у матери вашей суставы крутило так, что она кричала. Я-то знаю, я уколы приходила делать. Приду, бывало, в два ночи, а Шура сидит у кровати, гладит ее по седым волосам и тихонько песни поет, чтоб боль отступила.
Павел попытался что-то сказать, мол, мы же не знали, она не жаловалась, мы бы примчались. Но голос его дрогнул и оборвался.
- Не жаловалась, - вздохнула я. - Материнское сердце, оно ведь какое? Оно все стерпит, лишь бы детям не мешать. Лишь бы у вас все хорошо было. Вы не Шуру вините. Вы в дом зайдите. Помните старый буфет, что еще от деда остался? Там за хрустальными салатницами, на самой верхней полке, тетрадка лежит в синей обложке. Мать ваша последние годы все писала что-то. Пойдите, почитайте.
Пошли они в дом. Я на крылечке осталась. Долго их не было. Солнце уже к лесу клониться стало, тени длинные по двору легли. И вдруг слышу - плач. Да такой горький, такой надрывный, что у самой душа задрожала.
Выходят. Анна тетрадку к груди прижимает, лицо от слез опухло. Павел очки снял, трет глаза ладонями, а Илья просто сел на ступеньку, опустил плечи и замер, глядя не мигая на свои ботинки.
- Валентина Семёновна, - шепчет Анна, протягивая мне раскрытую тетрадь. Листы там старые, пожелтевшие, а строчки неровные, прыгают.
Я читать не стала, я и так знала, что там. Сама видела, как Мария писала.
"Ноябрь снежный выдался, - читала Анна сквозь слезы вслух, дрожащим голосом. - Пашенька звонил. Спрашивал, как здоровье. Сказала, что бегаю. Зачем мальчику расстраиваться, у него работа тяжелая. Положила трубку и плакала. Руки не слушаются, чашку не удержать. Если б не Шурочка, померла бы от жажды. Шурочка сегодня щей принесла горячих, с ложечки кормила. Господи, пошли здоровья моим деткам, и Шуре пошли, она мне теперь как сестра".
Анна перевернула страницу, пальцы ее тряслись.
"Февраль лютует. Ночью думала, не доживу до утра. Дышать тяжело. Шура печку жарко натопила, сидела рядом, держала за руку. Говорит: 'Держись, Маня, весной дети приедут, порадуешься'. Только этой надеждой и дышу. Дети у меня хорошие. Только далеко. А Шура - вот она. Я ей дом оставлю. Детям он без надобности, у них своя жизнь, а Шуре крыша худая на ее избенке на голову скоро упадет. Пусть живет и меня вспоминает".
Павел вдруг резко поднялся. Подошел к забору, перегнулся через него.
- Тетя Шура! - позвал он хрипло. Сорванным каким-то голосом. - Тетя Шура, выйди, пожалуйста!
Вышла соседка. Идет робко, платочек в руках мнет, в глаза не смотрит. Думала, снова ругать будут. А Павел, здоровый такой мужик, вдруг как-то разом сник. Шагнул к ней тяжело, словно пудовые гири к ногам привязали, и остановился, виновато опустив голову
- Простите нас, тетя Шура, - произнес он, и голос его сорвался. - Простите Христа ради.
Анна подбежала, обняла старушку, плачет, в плечо ей уткнулась. Илья тоже подошел, руку на плечо соседке положил.
А Шура растерялась, гладит Анну по волосам, сама ревет.
- Да что вы, родимые, что вы, - бормочет она. Да не нужен мне дом этот! Я ж его для вас берегла! Маня просила присмотреть, чтоб не растащили ничего, чтоб вам было куда вернуться. Я и пыль протирала, и половики вытрясала. Приезжайте, живите, мне чужого не надо, мне только память о подруге светлая нужна...
Долго они тогда сидели на веранде. Чайник поставили, варенье малиновое достали. Шура им рассказывала, как мать жила, что любила, о чем печалилась. А они слушали, и лица у них светлели. Не было больше ни злобы, ни дележки. Дом они продавать не стали. Оставили. Сказали, будут приезжать теперь каждое лето. А Шуре крышу перекрыли на ее старой избенке, и дров на зиму заготовили.
Вот ведь как бывает. Приехали за наследством, а обрели заново память о матери да дом родной, от которого чуть было своими же руками не отказались
Вспоминаю я это и думаю... Любить-то на расстоянии куда проще. Спросил в трубку "как здоровье?", денег перевел - и душа спокойна. А ведь настоящая-то забота - она не в рублях, она в бессонных ночах. И делят эту тяжелую ношу часто совсем чужие люди...
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.