Снег пошёл раньше, чем обещали старики.
Торговец Кэйдзо понял это, когда перевал уже закрылся за его спиной — белая стена выросла из ниоткуда, в один вдох превратив тропу в слепое месиво из ветра и холода. Он нёс за спиной мешок с тканями, в кармане — монеты от трёх деревень, впереди — четыре часа ходьбы до Такаямы.
Теперь впереди не было ничего.
Кэйдзо брёл, пока ноги не начали проваливаться по колено. Пока пальцы не перестали чувствовать рукоять посоха. Пока в голове не начало темнеть так же, как темнело вокруг — медленно, неотвратимо, как будто кто-то гасит бумажные фонари один за другим.
Он упал бы. Он должен был упасть.
Но тут он увидел свет.
Огонёк дрожал между деревьями — тусклый, жёлтый, почти живой. Кэйдзо не думал. Тело само двинулось на свет, потому что тело хотело тепла, а тепло было там.
Хижина стояла в распадке между двумя скалами — приземистая, вросшая в гору, как будто гора сама вытолкнула её из себя. Крыша провисала под снегом. Из трубы шёл дым — густой, сладковатый, с каким-то странным запахом, который Кэйдзо не смог бы назвать.
Он постучал.
— Войди, — сказал голос внутри.
Голос был мягкий. Почти ласковый. Такой голос Кэйдзо ожидал услышать от пожилой матери, которая ждёт сына с поля.
Внутри горел очаг.
Над огнём висел котёл, и в котле что-то булькало — бледное, густое, пахнущее сладко и нехорошо одновременно, как мёд, смешанный с чем-то, о чём не хочется думать.
Женщина сидела у огня.
Старая. Очень старая — кожа на лице висела складками, как мокрая бумага, волосы были белые и длинные, спутанные, разбросанные по плечам. Она качалась чуть вперёд-назад и что-то перебирала в руках.
Кэйдзо пригляделся.
Кости. Маленькие кости — то ли птичьи, то ли...
Он решил, что птичьи.
— Садись, — сказала старуха, не поворачиваясь. — Замёрз, да? Снег пришёл рано в этом году. Горы злятся.
— Простите, что без приглашения... — начал Кэйдзо.
— Ты пришёл на свет, — перебила она. — Я зажгла свет. Всё правильно. Сними мокрое, повесь сушиться. Я покормлю тебя.
Он снял плащ. Снял сандалии. Сел на циновку у огня, и тепло навалилось на него сразу, со всех сторон, тяжёлое и сонное. Глаза начали слипаться.
— Как вас зовут? — спросил он из вежливости.
Старуха повернулась к нему.
Лицо у неё было добродушное. Морщинистое, в пятнах, с жёлтыми глазами — но добродушное. Рот растянулся в улыбку, и Кэйдзо увидел, что зубы у неё очень белые. Очень ровные. Совсем не такие, какие бывают у старых людей.
— Меня называют по-разному, — сказала она. — В одной деревне — Бабушка с перевала. В другой — Старая Хаги. Но это неважно. Важно, что ты голоден. Я вижу.
Она зачерпнула из котла деревянным ковшом и подала ему чашку.
Суп был молочно-белый. Пахло от него мясом — чем-то нежным, разварившимся. Кэйдзо подумал, что, наверное, курица. Или кролик.
Он выпил.
Было вкусно.
Было так вкусно, что он почти не заметил, как старуха смотрит на него. Как она смотрит на его шею. На запястья. На то, как ходит его горло, когда он глотает.
Она смотрела, как смотрит мясник на хороший кусок.
— Расскажи мне о себе, — сказала она, подсаживаясь ближе. — Ты торговец? Семья есть?
— Жена. Двое детей.
— Хорошо. — Она кивнула с видом женщины, которая одобряет. — Дети — это хорошо. Сколько им лет?
— Пятнадцать и двенадцать.
— Уже большие. — Что-то в её голосе изменилось — чуть-чуть, едва слышно. — Значит, если ты не вернёшься, они справятся.
Кэйдзо не сразу понял, что она сказала.
— Что?
Старуха не ответила. Она смотрела в огонь, и лицо у неё было спокойным — так спокойно бывает на лице человека, который уже всё решил и теперь просто ждёт подходящего момента.
Кэйдзо захотел встать. Тело не послушалось.
Ноги были тяжёлые. Руки были тяжёлые. Голова клонилась сама собой, как будто в ней кончился воздух.
*Суп*, — подумал он. — *Что-то в супе.*
— Не бойся, — сказала старуха тихо, всё ещё глядя в огонь. — Страх только портит мясо. Я всегда им говорю — не бойся. Некоторые слушаются.
Она наконец повернулась к нему.
И Кэйдзо увидел её настоящее лицо.
Потом не скажу, что именно он увидел. Некоторые вещи не нужно описывать подробно.
Скажу только, что рот у неё оказался больше, чем должен быть рот. Намного больше. И что зубы в нём — те белые ровные зубы, которые он заметил в начале — были не человеческие.
Ни по форме, ни по количеству.
Наутро снег прекратился.
Хижина в распадке стояла тихая и тёплая — дым из трубы шёл ровно, без спешки.
На крюке у входа висел плащ — мокрый, чужой, с запахом мужского пота и дальней дороги.
Внутри очаг горел. Котёл булькал.
Старуха сидела у огня и перебирала в руках маленькие кости. Не птичьи.
Она качалась вперёд-назад и пела что-то себе под нос — тихую, почти колыбельную песню.
За окном снова начинал идти снег.
На тропе, далеко внизу, уже появился новый огонёк — фонарь путника, который шёл через перевал и не успел до темноты.
Старуха посмотрела на этот огонёк.
Улыбнулась.
Подбросила в очаг дров — чтобы свет из окна был виден подальше.
Чтобы был виден с тропы.
Чтобы замёрзший, усталый, потерявшийся человек увидел его и подумал:
Там тепло. Там помогут.
В деревне у подножия горы не искали Кэйдзо слишком долго.
Пропадают люди в горах. Снег, ущелья, дикие звери.
Только старый священник из маленького храма говорил своим прихожанам одно и то же каждую зиму — каждый год, не пропуская:
— Если вы в горах в метель и видите свет — не идите на него. Особенно если он в стороне от тропы. Особенно если он мигает, как живой.
— Почему? — спрашивали его.
— Потому что горы большие, — отвечал он. — А она в них одна. И ей нужно есть.
*Ямауба живёт в горах до сих пор.*
*Говорят, что она не умирает — она просто становится старше и голоднее.*
*Говорят, что она умеет ждать.*
*Говорят, что единственный способ пройти через её горы — не останавливаться. Никогда не останавливаться. Что бы ты ни увидел. Что бы ты ни услышал.*
*Даже если кто-то зовёт тебя по имени.*
*Особенно — если зовёт по имени.*
Оставляйте комментарии👇 Ставьте лайки👍