Существует один безошибочный способ измерить культурный климат общества — посмотреть, что происходит на его улицах с теми, кто осмелился покрасить волосы в синий цвет. По этому нехитрому индикатору современная Россия демонстрирует результаты, способные обескуражить даже самого закалённого наблюдателя.
Лето 2023 года вошло в новостные хроники с характерной атмосферой. В июле, в подмосковном городке Электросталь, несколько мужчин фактически сняли скальп с головы 19-летнего Юрия — молодого человека с ярко окрашенными волосами. Он всего лишь попросил у незнакомцев сигарету. В ответ один из нападавших заявил, что на его родине такого убили бы немедленно, — и принялся оскорблять пострадавшего за внешний вид. Юрий попытался объяснить, что ему нравится, как он выглядит, и что никто не запрещает ему так ходить. Это была его ошибка — полагаться на здравый смысл в разговоре с людьми, для которых ирокез является достаточным поводом для хирургического вмешательства.
Случай оказался не единственным. Летом того же года в Каменск-Уральском двое мужчин избили девушку и столкнули её в фонтан — за голубой цвет волос. В Минусинске подросток напал на двух студенток. В другом городе толпа избила подростка из-за длины волос — пострадавшему потребовалась операция на носу.
И всякий раз рядом были люди. Прохожие, случайные свидетели, горожане, которые вышли купить хлеба или просто подышать воздухом. Они наблюдали. Они доставали телефоны — снимать, не вмешиваться. Или просто ускоряли шаг. Молчаливое большинство, чьё молчание звучит громче любого ирокеза, — это, пожалуй, главный персонаж всей этой истории, куда более красноречивый, чем сам гопник с ножом.
Назад в будущее, или Дружинник с большим стажем
Совершим экскурсию в прошлое — не слишком далёкое, но уже достаточно подзабытое.
СССР последовательно пытался создать "железный занавес", однако молодёжь всё равно стремилась примкнуть к западным течениям. Власть боролась с теми, кто позволял себе самовыражаться, радикально: регулярные приводы в милицию, принудительное лечение в психиатрических учреждениях. Стиляг песочили на комсомольских собраниях, дружинники гонялись за ними по улицам, милиционеры доставляли в отделения. Панков преследовали за нарушение общественного порядка, а для общества они стали символом бунта, который в советской культуре не имел права на существование.
Однако — и вот здесь начинается самое интересное — при всей своей идеологической репрессивности советское государство преследовало неформалов институционально. Это была система: комсомол, милиция, фельетон в "Правде". Государство хамило — но хамило организованно, с протоколом, с подписью, с гербовой печатью. В этом была своя, извращённая, но всё же бюрократическая эстетика.
По некоторым сведениям, люберы управлялись советской милицией, которая с их помощью пыталась припугнуть хиппи, панков и металлистов. С распадом СССР движение постепенно сошло на нет, а некоторые из его представителей влились в преступные группировки.
Вот, собственно, и всё генеалогическое древо. Корни — в советских подвалах с гирями, крона расцвела над фонтаном в Каменск-Уральском.
Гопник как нормообразующий субъект
Принципиальное отличие современной ситуации от советской состоит в следующем: тогда государство присваивало себе монополию на насилие над инакомыслящими. Сейчас эта монополия делегирована анонимному "народному контролю". Субъектом преследования стал не дружинник с красной повязкой, а случайный мужчина у магазина, убеждённый, что синий цвет чужих волос — это личное оскорбление его мировоззрения.
Советский карательный аппарат при всей своей омерзительности был хотя бы предсказуем. У него были рабочие часы. Нынешний "нормоконтроль" не имеет ни расписания, ни адреса, ни жалобной книги. Он поджидает у фонтана — вооружённый кулаками и непоколебимой уверенностью в том, что ирокез есть провокация.
Но самое страшное — не сам гопник. Самое страшное — толпа вокруг, которая смотрит и молчит. Это молчание не нейтрально: оно выдаёт негласное общественное соглашение о том, что синие волосы — это как-то само напросилось. Что жертва, вероятно, «не надо было». Что вмешиваться — себе дороже, а снять на видео — в самый раз. Равнодушие толпы — это не просто трусость отдельных людей. Это коллективный приговор, который гопник выносит один, а общество молча подписывает.
Парадокс воспитания
История делает здесь совершенно неожиданный кульбит, достойный абсурдистской прозы.
Советская идеология при всей своей тоталитарной сердцевине тащила за собой огромный культурный балласт — и это был, как ни странно, хороший балласт. Она учила уступать место в транспорте, не мусорить, вставать, когда входит пожилой человек. Власть критиковала неформалов за "несоциалистический образ жизни" — то есть апеллировала хотя бы к некой системе ценностей, пусть и насквозь идеологизированной. Советский дружинник, преследовавший панка, искренне полагал, что защищает общество — ложно понятое, но всё же нечто большее, чем собственное раздражение.
Современный агрессор у фонтана не апеллирует ни к чему, кроме личного эстетического недовольства, возведённого в степень права на нож. Это регресс даже по сравнению с советским преследованием: там была идеология, здесь — просто злость. Дружинник мог привести панка в отделение — но он не срезал ему скальп на глазах у прохожих. Это была другая степень дичи, и важно не перепутать.
Сегодня же срезают. И прохожие проходят мимо.
Вместо эпилога
Общество, в котором синие волосы становятся поводом для нападения, а нападавший — если и получает срок, то символический, — движется в определённом направлении. Это возвращение к праву сильного, обёрнутому в целлофан квазиморали. Победа люберов, которые в 1980-х вроде бы растворились в криминальных группировках, но, как выясняется, просто ждали своего часа, переодевшись в гражданское.
Однако победа эта была бы невозможна без соучастия — тихого, деликатного, в кроссовках на мягкой подошве — всех тех, кто стоял рядом и смотрел в другую сторону. Гопник один не устанавливает норму. Норму устанавливает молчание всех остальных.
И здесь невозможно не задать вопрос, который висит в воздухе плотнее любого табачного дыма у подъезда: как так вышло? Ведь была же другая Россия — совсем недавно, почти вчера. Конец девяностых, начало нулевых: страна, измотанная, нищая, хаотичная — и при этом невероятно живая. Москва открывала галереи и ночные клубы, провинция обклеивалась рекламой западных брендов, молодёжь красилась, пирсинговалась, слушала всё подряд и выходила на улицу в чём угодно. Панк мог спокойно ехать в метро, не опасаясь, что на следующей остановке к нему подсядет человек с хирургическими намерениями. Это была эпоха, когда Россия, пусть и вразвалочку, пусть и с матом сквозь зубы, но двигалась в сторону той самой "нормальности", о которой так любили говорить с экранов телевизоров.
Что случилось потом — отдельный и очень длинный разговор. Но если попробовать сформулировать коротко: общество, которое последовательно отучают от горизонтальных связей, от гражданской солидарности, от привычки заступаться и высказываться, — такое общество неизбежно атомизируется. А в атомизированном обществе агрессивное меньшинство всегда побеждает пассивное большинство. Не потому что оно сильнее — а потому что оно действует, пока остальные смотрят в телефон. Гопник заполняет общественное пространство ровно настолько, насколько это пространство добровольно освобождают другие.
Советская власть гнала неформалов в милицию. Нынешняя улица бьёт их у фонтана, пока зрители снимают на телефон. Прогресс очевиден — но, к сожалению, со знаком минус.
__________________________
Дорогие друзья, спасибо за лайк этому посту! Не забывайте подписываться на мой канал! Также его можно поддержать. Искренне ваш АЛЕКСЕЙ НАСЕДКИН.