Она продиктовала телеграмму о себе в третьем лице. «Пульс сто, плачет». Как будто речь шла о посторонней сумасшедшей, а не о ней самой. Софья Толстая уже не могла сказать «я». Она могла только смотреть, как её жизнь превращается в дневник, который пишет кто-то другой. Лето 1910 года. За четыре месяца до побега мужа. За пять — до его смерти.
Сорок восемь лет вместе
Когда в 1862 году восемнадцатилетняя Соня Берс выходила замуж за знаменитого уже графа Толстого, она не могла знать, во что превратится эта жизнь. Тринадцать детей, из которых пятеро умерли. Пятеро детских гробов. «Война и мир» — рукопись объёмом около 5200 страниц — переписана её рукой восемь раз. Она переписывала её ночами, при свечах, после родов и похорон. А Толстой правил прямо на её чистовых листах — и она переписывала снова. Это была не помощь мужу. Это была каторга. Которую она выбрала сама.
Она была его живой пишущей машинкой, родильным домом, бухгалтерией и мишенью для проповедей о нестяжании — одновременно. Хозяйство в Ясной Поляне, издание сочинений, бесконечная переписка, корректуры, гости со всей России.
Эта женщина хотела ещё и быть любимой. Вот в этом зазоре между тем, чем она была, и тем, чего хотела, и копился заряд, который взорвался летом 1910-го.
«Трудно жить и не ссориться, — записывала она ещё в молодые годы. — Моё несчастие — ревность». Тогда это была ещё ревность живая, которую можно было переспать или выплакать в дневник. К 1910 году она превратилась во что-то другое.
Чертков. Имя, которое всё изменило
Владимир Чертков появился в жизни Толстого в 1880-х — образованный дворянин, ставший ближайшим последователем толстовства. Он издавал сочинения Льва Николаевича за рубежом, вёл его архив, был рядом в самые важные моменты. Толстой называл его лучшим другом.
Для Софьи Андреевны Чертков стал её личным бесом — она просыпалась от мысли, что он сейчас с Львом. «Лев Николаевич сидел на низкой кушетке, и Чертков подсел близко к нему, а меня всю переворачивало от досады и ревности», — писала она в дневнике летом 1910 года. Она уходила из комнаты, возвращалась, снова уходила — три раза за один вечер. И каждый раз Толстой поворачивался к Черткову, а спиной к ней.
Она чувствовала, что теряет мужа. Не к другой женщине — к идее. К идее, которая требовала от него отказаться от семьи: формально — от богатства, реально — от неё.
Здесь важно знать одну вещь. В 1890-х у Софьи Андреевны было увлечение — композитор Сергей Танеев. Они вместе играли в четыре руки, переписывались. Толстой ревновал дико, не скрывал этого. Но не ушёл. Зато запомнил навсегда — и, по всей видимости, не простил. Когда пришла её очередь ревновать, счёт в этом браке был уже не равный. И она это чувствовала.
Дневники как поле битвы
В июне 1910 года Толстой, находясь у Черткова в Отрадном, передал ему на хранение свои дневники с 1900 года — семь тетрадей. Для Софьи Андреевны это стало почти физическим ударом.
«Так где же дневники твои, у Черткова? — спрашивала она мужа. — Ведь может быть обыск и всё пропадёт». Но дело было не в обысках. Дело было в том, что сокровенное хранилось теперь у чужого человека, а не у неё.
В первых числах июля она потребовала: дневники должны быть у неё, или хотя бы в яснополянском доме. Толстой отказал. И тогда всё пошло по нарастающей.
В один из вечеров Софья Андреевна пришла к мужу с его молодым дневником 1851 года, где он писал, что никогда не влюблялся в женщин, зато «много раз влюблялся в мужчин» — и хотела этим объяснить природу своей ревности к Черткову. Толстой пришёл в ярость: «Уходи, убирайся!»
Что творилось в доме тем летом
Летом 1910 года в Ясную Поляну были вызваны два врача — профессор Россолимо и доктор Никитин. После двухдневных наблюдений они поставили диагноз: «дегенеративная двойная конституция, параноидальная и истерическая».
За этим диагнозом стояло вот что: женщина, которая прожила с мужем почти полвека и отдала ему всё, что можно отдать, — теперь наблюдала, как он уходит в другую жизнь, которую она не могла разделить.
Она не спала ночами. Писала дневник как обвинительный документ. Бегала в сад, угрожала броситься в пруд.
А в октябре 1910 года — за несколько дней до побега Толстого — выбежала из дома с опием и морфием в руках. Кричала, что отравится. Её удерживали дочери и сын Андрей. Это не просто нервный припадок. Это публичный театр отчаяния, разыгранный перед теми, кого любила.
Дети к тому времени разделились на два враждебных лагеря. Татьяна и Сергей были на стороне матери. Александра и Лев Львович — на стороне отца и Черткова. Александра тайно помогала Толстому готовить побег. Против матери. Это была гражданская война в одном доме.
Что она сама говорила о тех днях
В своём дневнике Софья Андреевна писала об июне 1910 года спокойно, почти отстранённо: много корректур, хозяйственные дела, ремонт — красили полы, таскали мебель. «Со мной сделался нервный припадок, настолько сильный, что Варвара Михайловна послала Льву Николаевичу телеграмму».
Медицинский факт, записанный ровным почерком. Но в том же дневнике — страницы жгучей боли, ревности, любви и ненависти, которые невозможно читать без сочувствия.
Она понимала, что происходит. Она просто не могла это остановить.
Конец, который был неизбежен
В ночь с 27 на 28 октября 1910 года Толстой проснулся и застал жену в своём кабинете — она искала «тайное завещание». Дождавшись, пока она уйдёт, он тихо оделся, разбудил своего доктора Маковицкого и покинул Ясную Поляну. Навсегда.
На столе осталась записка: «Отъезд мой огорчит тебя. Сожалею об этом, но пойми и поверь, что я не мог поступить иначе. Положение моё в доме стало невыносимым».
Через десять дней, 7 ноября 1910 года, Толстой умер на станции Астапово от пневмонии. Софья Андреевна рвалась к нему. Её не пустили — коллективным решением врачей и детей. Умирающему не сказали, что она приехала.
Она пережила мужа на девять лет.
А потом — вот чего почти никто не помнит — именно она издала посмертное собрание его сочинений. Разобрала архив. Создала музей в Ясной Поляне. Женщина, которую обвиняли в том, что она мешала гению, спасла его имя. Та самая «истеричка» 1910 года.
Виновата ли она?
Нервный срыв летом 1910-го случился не потому, что она была слабой. Он случился потому, что сорок восемь лет она держала на себе слишком много — и однажды просто не смогла больше держать.
«Лёвочка умирает», — записывала она в дневник, когда муж болел ещё в 1890-х. Она боялась этого всю жизнь. И когда он ушёл — сначала духом, потом ногами — оказалось, что она была права. Он действительно ушёл. Только не так, как она ожидала.