Она ровесница века. Из поколения, которое пережило целую череду страшных событий: три крупные революции, четыре войны, потеря многих дорогих её сердцу людей… Однако всё это не сломило, а закалило её характер. Был он у неё твёрдый, а порой и жёсткий. Но не жестокий. Хотя, бывало, «вляпаюсь в какую-нибудь шкоду», бабушка у мамы спрашивает:
- Может, ремня ей всыпать?
Та пожимает плечами. На что бабушка добавляет:
- Ещё раз такое повторится, сама выпорю, - обращается теперь она ко мне. Но такое не повторялось. Было что-то другое. А диалог был подобный первому. Так мы оказывались на пороге ссоры, но никогда не ссорились и не обижались друг на друга. Она чувствовала свою правоту, а я – свою вину.
Покоряла меня в ней широта её души. Все в округе за несколько вёрст, кто нуждался в помощи, получал её от самой бабушки или от тех, кому эту помощь было под силу оказать. Но всё это происходило под чутким руководством нашей Саньки.
Сидя с соседками на завалинке, она вдруг спрашивала:
- Так ты, Клава, завтра хлеб будешь печь?
- Да, тёть Санька, - отвечала та.
- А я собираюсь пойти к старушкам-сестрицам, бывшим монахиням, и понести им молока да сметаны. Может, ты свежего хлеба передашь, чтоб поминали и твоих умерших родителей? – как-то ненавязчиво предлагала она.
- Да, конечно, передам, - душевно отвечала Клава.
Кто ж откажет? Святое дело – поделиться продуктами с больными, немощными или калеками. В моём селе было заведено так и только так!
Больше всего в детстве я любила с ней беседовать в её полутёмной комнате, когда солнце уже почти село, а лампу ещё не зажигали: экономили керосин. Электрический свет появился у неё в домике почему-то гораздо позже, чем в других домах. Пожалуй, в середине семидесятых годов.
- Ба, расскажи мне о своём детстве, - попросила я её как-то.
- Какое там детство? Рано пришлось повзрослеть. Росла я круглой сиротой. Отец наш ушёл на гражданскую войну, да так и не вернулся. А мать решила вместе с другими женщинами-односельчанками пойти в Иерусалим, чтобы искупить все свои прегрешения да помолиться за нас, своих детей. Но назад так и не вернулась. Длинный пеший путь, недоедание ослабили её и без того далеко не крепкое здоровье. Укачалась, когда плыла домой на пароходе через море, и скончалась.
- И вы остались на попечении дедушки, – продолжила я.
- Да. А сегодня приснился мне мой дед Гриша таким, какой он был в молодости: высокий и статный, - произнесла она со скупой улыбкой. – В конце своей жизни он выглядел сутулым и немощным. Ещё бы! Шёл ему ни много ни мало девяносто первый год, а на руках - трое несовершеннолетних внучек, - добавила Ба теперь уже с грустью.
- А как ты вышла замуж? – робко, с девчоночьим интересом спросила я её.
- Как? Нежданно-негаданно, - произнесла она задумчиво. - Однажды вечером дедушка, опираясь на свою палку, подошёл к завалинке возле нашей хаты, присел на неё. Рядом примостились мы, три его внучки: Наденька, Любонька и я. Глядя куда-то в сторону, он произнёс:
- Стар я стал. Не под силу мне вас растить. Решил тебя, Санька, замуж выдать. Недавно Михаил, соседский сын, интересовался тобой. Чем не жених? Парень он работящий. Семья небольшая, хорошая. Хозяйство держат: с голоду точно не умрёшь. А, может, и сестёр чем-либо хоть изредка подкормить сможешь. Иначе все погибнем.
- Разве можно было возражать дедушке, который заботился о нас долгие годы? Уже тогда я догадывалась: хотелось ему устроить мою судьбу, пока жив.
Я согласно кивнула, понимая, что не могла хрупкая девчушка предложить другие варианты спасения своей семьи. Где они? Какие? Из её прежних рассказов знаю, что на тот момент она уже работала в обеспеченной семье: нянчила их детей, помогала по дому. За это хозяева её кормили. Ели все члены семьи вместе с работниками за одним столом трижды в день: ранним утром, в обед и, конечно же, вечером. Покупали кое-что ей из одежды, а денег не платили. Помочь своим не было никакой возможности.
- В конце недели, - после некоторых раздумий продолжала моя Ба, - Михаил с родителями пришёл ко мне свататься. Вскоре обвенчались. Свадьбу решили не играть. Родителей моих давно уже не было в живых. В доме дедушки ни приданого, ни продуктов…
- Да и время в стране было неспокойное, невесёлое, не до свадеб, - добавила я.
- Верно. Вот и началась моя семейная жизнь в трудах да в заботах. А по воскресеньям, как и предсказывал дедушка, мы с моим Михаилом ходили в гости к нему и к сёстрам. В узелок старалась положить как можно больше продуктов: хлеба, сала, овощей.
Не дожидаясь следующего вопроса, она продолжила:
- Так и жили год за годом. Появились у нас дети. Старшая дочка родилась болезненной. На четвёртом году жизни умерла. Вскоре родился сын. Потом - твоя мама, а спустя три года – дочки-двойняшки: Танюшка и Ниночка.
Она замолчала. Каждый из нас погрузился в свои мысли. В голове у меня вертелось:
- Как же много бед выпало на долю моей бабушки: круглое сиротство, раннее замужество, смерть ребёнка, голод 30-х годов… Может, не стоило судьбе испытывать её снова и снова? Куда там? На пороге уже стояла Великая Отечественная война.
Вспоминаю рассказ моей мамы о том, как её, 15-летнюю рослую симпатичную девчушку, бабушка отсылала к своей лучшей подруге, когда немцы заняли наше село. Там маму и хозяйскую дочь Полю прятали на лежанке за занавеской.
А когда двое из немцев остановились на постой в бабушкиной хате, решила она днём прятать старшую дочь в самом конце огорода в каких-то колючих кустарниках.
- Вроде бы не нагло ведут себя, но мало ли что у них на уме? Старайтесь на глаза им лишний раз не попадаться, - предостерегала бабушка Саня маму и её младших сестрёнок. - Думаю, в колючие почти непролазные кусты дерезы они не сунутся, так что сиди там смирно, не выглядывай, - строго наказывала она старшей дочери. – Хлеб и вода у тебя есть. Когда уснут, позову спать в хату.
Каждое утро немцы спрашивали:
- Матка, млеко, яйки есть? Давай!
И приносила она им яйца и молоко.
- Приходилось отрывать от своих детей и отдавать им ради того, чтобы тех не тронули, - вспоминает бабушка. - Вдруг обозлятся. Совсем худо будет, если узнают, что старший сын воевал против них? А муж и сейчас сражается где-то под Сталинградом.
Правда, к тому моменту сына уже не было в живых. Погиб под Ростовом. Получила она на сына похоронку и оплакивала его каждый день. Но вряд ли они могли бы понять её горе, материнские чувства.
Хотя, по словам бабушки, «было и в их душах что-то человеческое». Когда возвращались они со службы в хорошем настроении или садились пить чай, то нередко по кусочку сахара давали младшим девочкам. По тому времени это было необычайное лакомство.
Едва покинули немцы село, как новая беда постучалась в дом к ней. Пришло Извещение: «Ваш муж … погиб при защите Сталинграда».
Приближение зимы – время особых забот для многих сельчан, для Саньки - вдвойне. Надо было привести в порядок хату-мазанку. Заготовить овощи. Утеплить подвал. Запастись топливом на всю зиму. То же самое надо было сделать для тех, у кого сил на это не было. Вот и брала на себя Санька их хлопоты, привлекая своих знакомых.
Она заблаговременно договаривалась с соседом:
- Павка, завтра утром запряги лошадь в бричку. Я возьму в помощники двух женщин, проедем по улице, соберём кизяки (топка для печей в селе из навоза и соломы) и отвезём слепой Насте. А на другой день – сестрицам-монахиням.
Бричка проезжала по улице, каждая хозяйка со двора выносила по нескольку кизяков, клала в повозку. Когда её набирали полную, отвозили и складывали топливо в сени, чтоб оно оставалось сухим и его было удобно брать.
А потом надо было составить график (устный, конечно) для тех женщин, которые будут приходить и растапливать печи старушек.
А потом надо будет следить, чтобы были у них всегда продукты.
А потом надо будет расчищать снег, чтоб хаты их не замело.
А потом надо будет …
В православии третьего декабря отмечается Празднество Введения во храм Пресвятой Богородицы. Именно в этот день на девяносто пятом году своей жизни, никого не обременяя своими болезнями, ушла из жизни Санька, моя просто «Ба».
Случайно ли в такой день? Не знаю. Знаю лишь, что многие годы не покидало меня такое ощущение, будто не стало половины меня.