Июль в деревне палил нещадно. Солнце садилось за дальний лес поздно, оставляя небо плавленым и красным, как крышка от старого самовара. По вечерам в траве начиналась своя оркестровка: стрёкот сверчков, трещание кузнечиков, да изредка — квохтанье перепёлок в кустах. Воздух стоял тёплый и вязкий, пропитанный запахом скошенной травы, дёгтя от нагретой крыши и чем-то ещё — чем-то особенно июльским, когда земля отдаёт жар, накопленный за целый день.
А по всей Европе в это время гремел Евро.
Толик ещё задолго до финала вытащил старый телевизор «Рекорд» прямо во двор под раскидистые яблони. Поставил его на самодельный стол из досок, прислонил к стволу, примотал антенну—«рогатку» из алюминиевых трубочек изолентой — чтоб ветер не крутил. Сверху навес сшил из старого брезента, чтоб роса не попадала на экран. Получилась настоящая деревенская фан—зона: три скамейки, старенький диван, вытащенный из сарая, пара табуреток. На ветках яблонь развешали флажки из обрезков ткани — кто что нашёл: красные, белые, синие. Толик даже вырезал из фанеры щит с надписью мелом: «Стадион им. тов. Колхозника».
— Ну что, братва, — потирал руки Толик каждый вечер, когда садилось солнце и на экране начинались заставки. — Футбол! Жизнь!
Деревня раскололась надвое. Раскол был такой глубокий и непримиримый, что баба Шура с бабой Галей, сидя на завалинке у дороги, принимали ставки на пирожки и баночки домашнего варенья.
— Мои — за португальцев, — хмыкала баба Шура, закатывая в кулак семечки. — Потому как у них форма красная, а красное — к удаче.
— А мои — за греков, — отвечала баба Галя, не отрываясь от вязания носков. — У греков бороды, значит, мужики. А мужик — он всегда выстоит.
— Да ты хоть знаешь, где Греция? — поддразнивала Шура.
— А ты знаешь, где Португалия? — огрызалась Галя.
— Не знаю. Но знаю, что из-за вашего футбола коровы вчера вовремя не доены были. Васька-тракторист свою Маньку пасти бросил, ушёл телевизор смотреть. А корова стояла у забора, мычала, вымя лопается.
— А моя Настенька, — вздыхала Галя, — тоже убежала. Говорит: мам, там же финал! Я говорю: дочка, а молоко-то? А она: мам, там Португалия играет! Я говорю: а Португалия тебе что, молоко даст?
Мужики — Толик, кум Сергей, Колька — болели за одну сборную. Сидели на скамейках, в растянутых майках, в кепках, с банками пива в руках. Пиво — в пластиковых полторашках, тёплое, потому что в холодильнике места не хватало, и его ставили в таз с водой из колодца. Семечки щёлкали, кожура летела под ноги.
Бабы — Люба, Нинка и приехавшая из Москвы на каникулы Алёнка — болели за другую. Сидели напротив, на старом диване, тоже с семечками, тоже с квасом в кружках. Алёнка привезла с собой из Москвы тонкие блестящие журналы, где были фотографии футболистов, и теперь размахивала ими перед носом у Кольки.
— Вот он, красавец! — показывала она на развороте мускулистого мужчину в форме. — Видишь, какие ноги? А у твоих?
— У моих — голова есть, — огрызался Колька. — А не только ноги.
— Голова тоже нужна, — поддерживала Люба, перекрестившись на всякий случай. — Голова — главное.
— Да что вы понимаете в футболе! — вздымался кум Сергей, мощный мужик с пивным животом. — Это же стратегия! Тактика! Мозги нужны!
— Мозги у тебя в банке, Серёга, — смеялась Нинка. — В пивной!
Все смеялись. Собака Толика, старый дворняга Шарик, вилял хвостом, не понимая, за что хвалят, но радуясь общему веселью.
Колька был по уши влюблён в Алёнку. Это было видно за версту — по тому, как он краснел, когда она проходила мимо, по тому, как его голос ломался, когда он пытался ей что-то возразить, по тому, как он целыми вечерами не сводил с неё глаз, сидя на скамейке и делая вид, что смотрит футбол.
Алёнка была особенной. Не зря дед Михась всегда с гордостью повторял, что она у него и умница, и первая красавица. Она была ладной, естественной, с аккуратно причёсанными русыми волосами и мягким, спокойным взглядом. В ней удивительно сочетались тонкое столичное изящество и мягкая деревенская простота. О её московской жизни напоминали разве что безупречная осанка да лёгкий, едва уловимый аромат хороших духов. Она приехала к деду Михасю на помощь? нисколько не белоручничала: легко бралась за любую помощь по дому, носила простые ситцевые платья, но даже в них выглядела так, словно сошла с обложки дорогого журнала. Было в её негромком смехе и в том, как она аккуратно поправляла прядь волос за ухом, что—то такое, от чего у Кольки сладко и тревожно замирало сердце.
— Ты вот болеешь за своих, — дразнила она Кольку, когда они сидели на одной лавке перед финальным матчем. — А они проиграют. Я тебе говорю, проиграют. У тебя команда — старики, а у нас — молодые. Молодые всегда выигрывают.
— Не выигрывают, — упрямился Колька, закатывая рукава футболки, хотя жара была такая, что рукава и так были закатаны до плеч. — У тебя команда — случайность. Один раз повезло, и всё. А нашим — опыт. Опыт решает.
— Опыт решает, когда нужно пахать, — фыркнула Алёнка. — А в футболе — скорость. Наши быстрее.
— А наши умнее.
— А наши красивее.
— Красота — это не о футболе.
— А о чем? О твоей свёкле?
Колька покраснел. Он работал у деда Михася весь июнь — помогал по хозяйству, за что дед кормил и давал копеечку. И Алёнка это знала.
— Про свеклу, про картошку, — буркнул он. — Это тоже дело. Не то что в вашей Москве...
— А в нашей Москве что? — Алёнка прищурилась, и глаза её стали совсем узенькими, хитрыми. — В нашей Москве тоже работают. Просто работают головой, а не спиной.
— Головой! — фыркнул Колька. — Головой пирожки едят!
— А спиной — свёклу полют, — договорила Алёнка и захихикала, задрав нос.
Колька тоже засмеялся. Невольно. Потому что смеялась она так — звонко, открыто, с прищуренными глазами — что невозможно было не засмеяться вместе с ней.
— Ладно, — сказал он вдруг, и голос его стал серьёзным, почти взрослым. — Давай поспорим.
— На что?
— На... — Колька замялся, посмотрел на неё, отвёл глаза. — На поцелуй.
Алёнка приподняла бровь. Не удивилась, не смутилась. Просто приподняла.
— На поцелуй? — переспросила она, и в голосе уже была не насмешка, а что-то другое. Любопытство, может быть. Или азарт. — И что, если выиграют твои?
— Если выиграют мои, — Колька сглотнул, — ты пойдёшь со мной на свидание. К речке. Вечером. Одна.
— А если мои?
— Если твои... — Колька помолчал, потом выпалил: — Я целую неделю буду в одиночку полоть твоему деду всю свёклу и картошку. Без помощи. Без... без ничего.
Алёнка посмотрела на него. Долго. В её зелёных глазах плясали отражения яблонь и вечернего солнца.
— Договорились, — сказала она тихо и протянула руку.
Колька пожал её. Рука у неё была маленькая, тёплая, с мозолями от дачной работы. Он держал её секунду дольше, чем нужно, и Алёнка не вырвала.
— Договорились, — повторил он, и голос дрогнул, но он упрямо сдержал смущение.
Финальный матч начался. Деревня замерла.
На экране старого «Рекорда» зелёное поле, бегающие человечки, комментатор, который кричал так, что перекрикивал сверчков. Толик сидел на краю скамейки, сжимая банку пива так, что она хлюпала. Кум Сергей размахивал кулаками, волосы на груди вздымались под майкой. Люба с Нинкой сидели, скрестив пальцы, и шептали что-то — молитвы, наверное, или просто «Гол, гол, гол...»
Алёнка и Колька сидели на одной лавке. Рядом. Плечом к плечу. Так близко, что Колька чувствовал едва уловимый, непривычный для здешних мест аромат её волос.
— Смотри, смотри! — кричала Алёнка, когда мяч приближался к воротам её сборной. — Бери! Бери!
— Не бери! — орал Колька. — Мимо! Мимо!
И когда мяч пролетал мимо, они одновременно вздыхали — то с облегчением, то с досадой — и их плечи соприкасались, отскакивали, снова соприкасались.
Один раз, когда сборная Кольки чуть не забила, Алёнка от волнения схватила его за руку. Схватила крепко, ногти впились в ладонь. Колька замер, не двигаясь, боясь пошевелиться — вдруг она отпустит. Но она не отпускала. Держала до конца атаки, потом отдернула руку, как обожжённая, и закашлялась.
— Извини, — сказала она, глядя в экран. — Это я со страху. За команду испугалась.
— Ничего, — ответил Колька, сжимая кулак, в котором ещё оставалось тепло её пальцев, и посмотрел на неё в упор. — Можешь пугаться почаще. Я не против.
Она повернулась к нему. Быстро, резко. Глаза её блестели — от вечернего солнца, от азарта.
— Ты что, Колька, — спросила она, и в её голосе проскочило что—то совсем не шутливое, а удивлённое и робкое. — Совсем с ума сошёл?
— Сошёл, — честно признался он. — Давно.
Она захихикала. Не отвернулась. Не отодвинулась.
Дед Михась стоял в сторонке, у крыльца, в старой рубашке, подпоясанной верёвкой. Смотрел на внучку, на Кольку, на то, как они сидят, чуть не обнявшись, и спорят, и смеются. Потом повернулся к Толику, который проходил мимо с новой банкой пива, и подмигнул. Сурово так подмигнул, по-стариковски, с морщинами вокруг глаза.
— Молодёжь, — сказал он, и это было и ворчание, и одобрение, и что-то ещё — что-то тёплое, дедовское.
Толик кивнул, хмыкнул, пошёл дальше.
Матч шёл. Нервы были на пределе. Каждая атака — и мужики вскакивали, и бабы вскакивали, и Шарик лаял, думая, что на него кричат. Пиво кончалось, семечки заканчивались, баба Шура с бабой Галей пришли с завалинки и теперь стояли позади, ворча, но не уходя.
— Вот опять бегут, — бурчала Шура. — Как крысы, взад-вперёд.
— А ты сама не смотри, — отмахивалась Галя. — Не смотри, и не будут бегать.
— А как не смотреть, когда весь двор орёт?
Мяч катился к воротам. Алёнка схватила Кольку за рукав. Он — её за запястье. Держались друг друга, забыв про спор, про свёклу, про всё. Дышали в унисон.
— Гол! — взревел кум Сергей, подпрыгивая.
— Не гол! — взвизгнула Алёнка.
— Гол! — орали мужики.
— Не гол! — кричали бабы.
Судья на экране махнул. Не гол. Офсайд.
Алёнка и Колька одновременно выдохнули. Их лбы соприкасались — нечаянно, на мгновение. Она не отстранилась. Он не отстранился.
— Ты... — начал он.
— Тсс, — сказала она. — Смотри. Опасный момент.
И вот он. Финал. Последние минуты. Счёт равный. Время тянулось, как старый кинофильм, заедающий в проекторе. Колька сидел, сжав кулаки, глядя в экран, но видя только краем глаза Алёнку — её профиль, веснушки, чуть приоткрытый рот.
И тогда случилось. Та самая атака. Тот самый мяч. Тот самый удар.
Кум Сергей взвыл, как раненый медведь. Толик подбросил банку вверх, пиво хлынуло дождём. Люба с Нинкой обнялись. Баба Шура уронила вязание. Баба Галя перекрестилась три раза подряд.
Гол! Победа! Сборная Кольки выиграла!
Деревня взорвалась. Не метафорически — буквально. Кум Сергей сорвал со стены старую простыню, вырезал в ней дырку, накинул на плечи как плащ, и теперь бегал по двору, размахивая этим «флагом» и оря что есть мочи: «Чемпионы! Чемпионы!»
— Серёга, ты дурак! — кричала Нинка, но смеялась. — Простыня дорогая была!
— А мне теперь какая разница! — вопил Сергей. — Мы победили! Мы!
Проигравший лагерь — Алёнка, Люба, Нинка, баба Галя — сначала сидели, обиженно надув губы. Потом Люба фыркнула. Потом Нинка захихикала. Потом Алёнка подняла руки вверх и закричала:
— Ладно! Признаю! Выиграли ваши! Но в следующий раз...
— В следующий раз — через четыре года! — перебил Толик, обливаясь пивом и потом. — А сейчас — праздник!
И началось. Люба с Нинкой сбегали на кухню, принесли самовар — старый, медный, дедовский, который дымился, как паровоз. Принесли квас в трёхлитровой банке, огурцы из бочки, пироги с капустой и с вишней. Кум Сергей достал из-за пазухи заветную бутылку настойки. Дед Михась, который всё время стоял в сторонке и ворчал, что футбол — «беготня за пузырем», тайно протянул Толику баночку домашнего смородинового налива.
— Только не говори, откуда, — буркнул он. — И не говори, что я одобряю.
— Дед, — усмехнулся Толик, — ты ж весь матч у забора дрожал. Я видел.
— Дрожал от ветра, — отмахнулся Михась, но глаза его смеялись. — А теперь неси к столу, пока не остыло.
Все сидели под яблонями. Старый «Рекорд» уже показывал заставки, но никто не смотрел. Самовар чадил, кружки звенели, кум Сергей пел что-то про «Катюшу», перепутав слова. Шарик воровал огурцы из-под стола, и никто не гонял.
Алёнка сидела рядом с Колькой. Так же близко, как во время матча. Ближе, может быть. Её плечо упиралось в его плечо, и она не отодвигалась.
— Ну что, — сказала она, наполняя ему кружку чаем из самовара. — Победитель.
— Победитель, — повторил Колька, и голос его был тихим, не по-юношески серьёзным.
— Значит, свидание, — она наклонилась, шепнула ему на ухо, и дуновение её дыхания обжигало сильнее, чем чай. — К речке. Вечером. Одна.
— Одна, — выдохнул он.
Она откинулась назад, посмотрела на него снизу вверх, и глаза её были совсем зелёные, совсем хитрые. И подмигнула. Шутливо, задорно, но с чем-то таким, от чего у Кольки перехватило дыхание.
— Только попробуй опоздать, — сказала она. — Или прийти без цветов.
— У нас тут цветов полно, — махнул рукой Колька. — Ромашки, одуванчики...
— Ромашки не пойдут, — фыркнула она. — Я москвичка, помнишь? Мне — розы. Красные. Много.
— А у нас розы только у бабы Шуры под окном, — засмеялся Колька. — И те — махровые, бабушкины.
— Ну вот, — Алёнка вздохнула театрально. — Придётся довольствоваться ромашками.
Они смеялись. Сидели, прислонившись друг к другу, и смеялись, и Колька чувствовал себя королём мира. Королём этой деревни, этой ночи, этого вечера, когда всё было так просто и так правильно. Победа, праздник, она рядом, она смеётся, она подмигивает.
Толик поднял кружку.
— За футбол! — крикнул он.
— За футбол! — отозвались все.
— За деревню! — добавил кум Сергей.
— За деревню!
— За... — Колька замер, посмотрел на Алёнку. — За лето.
— За лето! — закричала она, и её голос звенел выше всех.
Кружки звякнули. Самовар чадил. Шарик скулил под столом, прося ещё огурца. Дед Михась сидел на табуретке, закинув ногу на ногу, и смотрел на внучку. Смотрел мягко, по-дедовски, с тайной улыбкой, которую он скрывал за седыми усами.
Всё было на пике. Счастье, уют, единение. Летний вечер, полный света и тепла, и ощущение полного, безоблачного покоя.
И в этот момент, в самый разгар смеха и звона кружек, у калитки раздался чужой звук. Мощный. Утробный. Незнакомый. Рокот дорогого импортного мотора.
Все замерли. Даже кум Сергей, с простынёй на плечах, застыл с открытыми ртами. Шарик поднял уши, зарычал низко, предупреждающе.
К плетню, поднимая клубы пыли, подкатывал чёрный внедорожник. Новенький, сияющий хромом, с тонированными стёклами, с номерами, начинающимися на буквы, которых в деревне никто не видел. Машина была такая большая, такая чёрная, такая чужая, что старые яблони, казалось, отодвинулись от дороги, уступая место.
Дверь открылась. Во двор вышел молодой человек.
Ему было лет двадцать два, не больше. Холеный, подтянутый, с прилизанными волосами и загорелым лицом, которое никогда не знало ни свекольных грядок, ни тяжелой работы. Белоснежная рубашка, застёгнутая на все пуговицы. Дорогие часы на запястье, блестящие, с циферблатом, похожим на маленькую тарелку. И в руках — огромный букет роз. Тёмно-красных, почти чёрных, в шуршащем целлофане, с лентой, которую видно было даже отсюда — золотой, с бантом.
Запах пошёл по двору. Сладкий, тяжёлый, чужой. Не запах травы, не запах самовара, не запах махорки и пива. Запах дорогого импортного парфюма.
Молодой человек оглядел двор. Оглядел толпу — в растянутых майках, в кепках, с кружками чая, с флагами из простынь. Его губы дрогнули в уверенной, привычной улыбке.
Он пошёл прямо к Алёнке. Шёл не спеша, по-хозяйски, как будто это его двор, его яблони, его самовар. Он прошёл мимо Толика, мимо кума Сергея с простынёй, мимо бабы Шуры с бабой Галей, мимо деда Михася. Ни на кого не посмотрел. Смотрел только на Алёнку.
Она встала. Медленно, словно не веря собственным глазам. Лицо её сначала побелело, потом залилось краской — не той, что была во время спора с Колькой, нет. Другой. Стыдной, испуганной, виноватой.
— Вадим... — выдохнула она.
— Алёнка, — он улыбнулся. Белые, ровные зубы, голос мягкий, бархатный, московский. — Привет, родная.
Он протянул ей букет. Розы шуршали, тяжёлые, налитые, чужие.
— Для тебя, — сказал он, как в кино. — Знаю, любишь.
Алёнка взяла. Неохотно, неуверенно. Букет был такой большой, что закрыл ей пол лица.
— Я... я не знала, что ты приедешь, — пробормотала она.
— Сюрприз, — улыбнулся Вадим. — Решил, хватит тебе тут в деревне сидеть. Пора домой. А заодно...
Он повернулся к деду Михасю. Тот сидел на табуретке, не шевелясь, сжимая в руке кружку. Глаза его стали узкими, суровыми, старыми.
— Здравствуйте, дедушка, — сказал Вадим, и в его голосе не было ни робости, ни просьбы. Только абсолютная уверенность. — Я Вадим. Помните, я звонил? Так вот, я приехал за Алёной. И приехал её засватать. Мои родители в Москве уже всё устроили. Ресторан забронировали на сентябрь. «Кристалл», знаете? На триста персон. Шеф-повар, всё как положено.
Он сказал это так, как будто объявлял погоду. Легко, по-хозяйски, не глядя на потрясенные лица вокруг.
Дед Михась не ответил. Сидел, сжимая кружку, и смотрел на внучку. На букет. На этого чистого, холеного молодого человека в белоснежной рубашке.
Алёнка опустила глаза. В первый раз за всё лето, за все споры — опустила. Смотрела в розы, в шуршащий целлофан, в свои кеды, разрисованные фломастерами. Не поднимала.
Колька сидел на скамейке. Не встал. Каменел. Бледнел. Сжимал кулаки так, что костяшки пальцев вспыхивали белым. Смотрел на Алёнку. Ждал. Ждал, что она поднимет глаза, скажет что-то, засмеётся, отмахнётся, как отмахивалась от его разговоров. Но она не поднимала.
Вокруг стояла мертвая, оглушительная тишина.
Толик стоял с кружкой, застывший, с пивом, стекающим по запястью. Кум Сергей с простынёй на плечах выглядел так, будто его облили ледяной водой. Люба с Нинкой держались за руки, глядя в землю. Баба Шура с бабой Галей замерли с открытыми ртами, позабыв про семечки.
Вадим оглядел эту немую сцену, поправил дорогие часы и по-хозяйски повернулся к Кольке, окинув его оценивающим взглядом сверху вниз:
— Ты, наверное, помогал Алёнке по хозяйству? Спасибо, брат. Теперь я всё возьму на себя.