Николай старел. С каждым годом он двигался медленнее, бубен звучал тише, а обряды становились короче. Его авторитет в роду оставался неприкосновенным, но физически он слабел. Софья наблюдала за этим с двойственным чувством. С одной стороны, этот человек украл её жизнь, отнял у неё всё, что она знала и любила. С другой стороны, за четырнадцать лет она видела, как он заботится о роде, как встаёт первым и ложится последним, как отдаёт свою еду детям, когда голодно, как лечит больных оленей собственными руками. Он не был злым человеком в привычном понимании этого слова. Он был человеком другого мира, мира, в котором воля духов важнее воли людей. И свобода одного человека ничего не значит по сравнению с выживанием рода. Это не оправдание, это объяснение. И Софья это понимала, хотя простить не могла.
Она перестала ждать спасения примерно на шестой год. Не сразу, не в один момент, а постепенно, как перестают ждать поезд, который не приходит час за часом. Первые годы она каждый день прислушивалась, не зазвучит ли мотор вертолёта, не мелькнёт ли между деревьями фигура в форме. Она оставляла метки на деревьях, когда род кочевал. Царапала стрелки на коре ножом, надеясь, что кто-нибудь найдёт. Никто не нашёл. Тайга поглощала метки, как поглощала всё. Снег засыпал, мох зарастал, время стирало. На шестой год Софья перестала царапать стрелки. На седьмой перестала прислушиваться к небу. На восьмой перестала думать о Москве каждый день, только раз в неделю, потом раз в месяц.
Москва стала сном, далёким, размытым, в котором она уже не была уверена. А в Москве её не забыли. Мать Софьи, Галина Андреевна, писала во все инстанции каждый год. В прокуратуру, в Министерство внутренних дел, в партийные органы, потом, когда партия рухнула, в новые структуры. Письма были одинаковыми: «Прошу возобновить поиски моей дочери, Ремезовой Софьи Петровны, 1962 года рождения, пропавшей без вести в Якутии в ноябре 1986 года». Ответы были одинаковыми: «Поиски проводились в полном объёме, результатов не дали, дело приостановлено за отсутствием данных о местонахождении».
Отец, Пётр Васильевич, ездил в Якутию трижды. Первый раз в 1987-м, второй в 1989-м, третий в 1992-м. Каждый раз он нанимал проводников, ходил по тайге, расспрашивал местных. Ему говорили: «Тайга большая, кочевые уходят далеко, найти невозможно». Он возвращался в Москву и садился за стол напротив жены, и они молчали, потому что слова кончились, а надежда ещё нет.
Советский Союз распался в 1991-м. Софья узнала об этом только в 2000 году, когда геологи нашли стойбище. К тому времени она жила в стране, которая больше не существовала, и не подозревала об этом. Для неё мир за пределами тайги замер в 1986 году, с Горбачёвым, с партийными собраниями, с продуктовыми карточками. Она не знала, что появился интернет, что люди ходят с маленькими телефонами в карманах, что Москва изменилась до неузнаваемости. Она жила в прошлом, которое было настоящим только для неё.
Тринадцатая зима была последней полной зимой Софьи в тайге, хотя она об этом не догадывалась. Она сидела у костра рядом с четырьмя детьми. Старшему, Айсену, было двенадцать, младшему, третьему мальчику, пять. Софья смотрела на огонь и пыталась вспомнить лицо матери. Не могла. Помнила голос, помнила запах, помнила руки. Но лицо расплывалось, как отражение в воде, когда бросишь камень. Она подумала, что если когда-нибудь выберется отсюда, то не узнает собственную мать на улице, и мать не узнает её. Потому что та Софья, которую мать помнила, больше не существовала. На её месте была другая женщина, с обветренным лицом, с грубыми руками, с глазами, привыкшими смотреть вдаль. Женщина без возраста, без имени, без прошлого. Белая шаманка, которой она стала. И которой она останется навсегда, даже когда вернётся в мир людей. Потому что из тайги можно увести человека, но тайгу из человека увести нельзя.
***
2000 год. Лето. Геологическая партия из якутского института геологии работала в глухом районе тайги, искала месторождения редкоземельных металлов. Четверо геологов и два проводника-якута шли по тайге третью неделю, нанося на карту образцы пород. Они забрались далеко, в места, где не ступала нога человека годами, если не десятилетиями.
На третьей неделе на берегу безымянного ручья они увидели дым. Потом услышали собак. Потом вышли на поляну и увидели стойбище. Три чума, олени, женщины, дети. Обычное кочевое стойбище, каких в Якутии сотни. Геологи не удивились бы, если бы не одна деталь. Среди эвенкийских женщин стояла женщина с белыми волосами в меховой одежде, с лицом, которое было явно не эвенкийским. Европейское лицо, славянские черты, светлые глаза. Она смотрела на геологов, и на её лице не было ни радости, ни страха, только остолбенение.
Руководитель партии Виктор Сергеевич Громов, геолог с тридцатилетним стажем, повидавший в тайге всякое, подошёл первым.
– Здравствуйте, мы геологическая партия из Якутска. Вы кто?
Женщина молчала. Смотрела на него, на его оранжевый жилет, на рацию, на рюкзак, на резиновые сапоги. И в её глазах было что-то такое, от чего Громову стало не по себе. Она смотрела на него так, будто видела пришельца из другого мира, что, по сути, было правдой.
– Вы говорите по-русски?
Женщина открыла рот. Прошло несколько секунд, прежде чем она заговорила. Слова выходили с трудом, как будто она доставала их из глубокого колодца, по одному, медленно, с паузами.
– Да, говорю. Я Софья. Софья Ремезова из Москвы. Учительница.
Громов переглянулся с коллегами:
– Что значит «Москва»? Откуда вы здесь?
Она помолчала, подбирая слова.
– Привезли давно. Очень давно. Сколько лет, не знаю. Много.
Из чумов вышли мужчины-охотники. Николай стоял среди них, старый, сгорбленный, с бубном на поясе. Он смотрел на геологов настороженно, но без страха. Он не знал, кто эти люди в оранжевых жилетах, но чувствовал, что они несут перемены. Охотники встали полукругом, не угрожающе, но и недружелюбно. Степан, тот самый, который когда-то переводил для Софьи, вышел вперёд и заговорил по-русски:
– Кто вы? Что нужно?
– Мы геологи, ищем камни. Не охотники, не милиция.
Степан кивнул, но не расслабился. Громов, тем временем, подошёл ближе к Софье. Он начинал понимать, что происходит, и от этого понимания ему стало холодно в тридцатиградусную жару.
– Софья, скажите, вы здесь добровольно?
Она посмотрела на него долгим взглядом.
– Нет. Не добровольно. Меня забрали. Давно. Я учительница... была учительницей.
Она запнулась, и по щеке скатилась слеза. Первая слеза за много лет, потому что она давно разучилась плакать. Но сейчас, когда перед ней стоял человек из того мира, который она считала исчезнувшим, слёзы пришли сами. Громов отвёл её в сторону, подальше от стойбища. Они сели на поваленное дерево, и Софья начала рассказывать. Сначала с трудом, потом быстрее, как будто внутри неё прорвало плотину, за которой четырнадцать лет копились слова. Она говорила на странной смеси русского и эвенкийского, путала времена, забывала слова, заменяла русские понятия эвенкийскими. Громов слушал, и руки у него мелко дрожали. Он повидал многое за тридцать лет в тайге, но такого не видел никогда. Он связался по рации с базой в Якутске. Связь была плохая, с помехами, но ему удалось передать суть:
– Обнаружена женщина, предположительно русская, удерживаемая эвенкийским родом длительное время. Нужна помощь, милиция, вертолёт.
На базе не сразу поверили. Переспрашивали дважды, просили уточнить. Громов повторял терпеливо, по слогам, и голос его был таким, что на том конце поняли: это не шутка. Вертолёт прилетел на следующий день. Вместе с ним прибыли четверо сотрудников милиции и участковый из ближайшего районного центра. Посадка была на поляне в километре от стойбища, потому что ближе сесть было негде.
Милиционеры шли через тайгу в сопровождении геологов и видели по их лицам, что дело серьёзное. На стойбище произошла сцена, которую Громов потом описывал в своих воспоминаниях как самую тяжёлую в жизни. Когда милиционеры объявили, что забирают Софью и детей, а мужчин рода задерживают, Николай не сопротивлялся. Он сел на землю, скрестил ноги и закрыл глаза. Он был стар и устал. Пятеро охотников тоже не сопротивлялись, они смотрели на людей в форме и не понимали, за что их забирают. Они не считали себя преступниками. Они выполняли волю духов, они спасали свой род.
Софья отказалась ехать без детей. Это было первое, что она сказала чётко и уверенно, без запинки, без эвенкийских слов.
– Без детей не поеду.
Милиционеры переглянулись. Дети, четверо, стояли рядом с матерью и смотрели на чужих людей с ужасом. Они никогда не видели людей за пределами своего рода. Эти чужаки в странной одежде, с блестящими предметами на поясе, с огромной железной птицей, которая ревела на поляне, были для них существами из страшной сказки. Старший, Айсен, тринадцатилетний подросток, крепкий и молчаливый, встал перед матерью, закрывая её, как встают перед опасностью. Он не знал, кто эти люди, но видел, что мать боится, и готов был защищать её. Софья взяла Айшена за руку, заговорила с ним по-эвенкийски. Тихо, спокойно, как говорила каждый вечер.
– Мы уходим с этими людьми. Они не враги. Они отвезут нас туда, откуда я пришла.
– Зачем? Здесь наш дом, здесь олени, лес, огонь. Зачем уходить?
– Потому что мой дом в другом месте, и я хочу, чтобы вы его увидели.
Погрузка в вертолёт заняла час. Дети цеплялись за мать, младший кричал, девочка закрывала уши от рёва винтов. Софья держала их, прижимала к себе, шептала. Николая и пятерых мужчин увели в наручниках. Старый шаман шёл молча, с закрытыми глазами, и шевелил губами, как тогда, когда забирал Софью из посёлка четырнадцать лет назад. Он молился. Может быть, просил духов забрать белую шаманку обратно. Может быть, просил прощения. Никто не узнал, потому что переводить его молитвы было некому и незачем.
Вертолёт поднялся над тайгой, и Софья впервые за четырнадцать лет увидела мир сверху. Бескрайний лес, уходящий за горизонт, реки, блестящие на солнце, горы вдалеке. Мир, который был её тюрьмой и её домом одновременно. Она смотрела вниз через иллюминатор, и дети смотрели вместе с ней. И в их глазах был такой ужас и такое изумление, какие бывают только у существ, впервые покидающих единственную реальность, которую они знали.
– Мама, мы летим, как птицы?
– Да, сынок, мы летим.
– Куда?
– Домой.
– Но ведь дом остался внизу.
Софья не ответила, потому что не знала, где теперь её дом. Внизу, в тайге, которая стала частью её, или впереди, в Москве, которая стала мифом. Она не знала. И, как покажет время, так и не узнает.
Софью привезли сначала в Якутск: больница, обследования, допросы. Врачи осмотрели её и составили список заболеваний, который занял полстраницы. Проблемы с суставами от многолетнего холода и тяжёлой физической работы. Проблемы со зрением: она щурилась от любого яркого света, привыкнув к полумраку чума и мягкому свету костра. Проблемы с зубами: из тридцати двух осталось девятнадцать, остальные разрушились без стоматологической помощи. Проблемы с кожей, хроническое обморожение пальцев рук и ног. Проблемы с пищеварением: четырнадцать лет на диете из оленины, рыбы и кореньев приучили желудок к определённой еде, и обычная городская пища вызывала боль. Но физические проблемы были ничем по сравнению с психологическими.
Софья не могла спать на кровати: мягкость матраса пугала её, тело привыкло к оленьим шкурам на земле, к твёрдости, к холоду снизу и теплу сверху. Она стелила одеяло на пол и ложилась там. Медсёстры находили её утром на линолеуме, свернувшуюся комочком, как зверёк. Она не могла находиться в закрытых помещениях дольше часа. Стены давили, потолок давил, воздух был спёртый и пах чем-то химическим, невыносимым для человека, привыкшего дышать тайгой. Она открывала окна настежь, даже когда на улице было холодно, и медсёстры бегали за ней, закрывая обратно. Она открывала снова, и это продолжалось каждый день.
Дети переносили всё ещё тяжелее. Четверо маленьких людей, выросших в тайге, оказались в мире, который не имел ничего общего с их реальностью. Младший, пятилетний, кричал при виде автомобиля. Для него это был огромный ревущий зверь, несущийся по серой тропе. Девочка, семилетняя, отказывалась заходить в здание больницы. Она стояла у входа и цеплялась за дверной косяк, и двое взрослых не могли оторвать её руки. Средний мальчик, девятилетний, убежал из палаты в первую ночь. Его нашли утром в парке за больницей: он сидел под деревом и разговаривал с ним по-эвенкийски, просил дерево показать ему дорогу домой. Айсен, старший, тринадцатилетний, держался лучше других, но и у него глаза были пустые и настороженные, как у волка в клетке.
Психологи работали с Софьей каждый день. Молодая женщина по имени Ольга Николаевна, специалист по посттравматическому расстройству, приходила в палату, садилась рядом и разговаривала. Софья отвечала неохотно, короткими фразами, часто переходя на эвенкийский. Ольга Николаевна записывала, кивала, не торопила. Она понимала, что перед ней человек, который прошёл через опыт, не описанный ни в одном учебнике психологии.
– Софья, расскажите, что вы чувствуете сейчас?
Софья долго молчала, потом сказала одно слово громко:
– Громко.
– Что громко?
– Всё. Мир, звуки, свет, люди, всё слишком громко. В тайге тихо. Здесь кричат.
– Кто кричит?
– Всё кричит. Машины, голоса, радио, даже стены кричат. Они такие белые, что больно глазам.
Через две недели Софью перевезли в Москву. Она летела в самолёте, и это был её второй полёт в жизни. Первый был из Москвы в Якутск четырнадцать лет назад. Дети сидели рядом, прижавшись к матери, и смотрели в иллюминаторы. И Софья видела, как расширяются их глаза, когда самолёт поднимается выше облаков.
– Мама, мы выше неба?
– Нет, сынок, выше облаков. Неба ещё выше.
– А что там, выше неба?
Софья не знала, что ответить, потому что за четырнадцать лет забыла все ответы на все вопросы, кроме одного: как выжить. В Москве её ждали родители, обжитые, но постаревшие так, что Софья, увидев мать в аэропорту, прошла мимо, не узнав. Галина Андреевна, которой было семьдесят четыре года, стояла за ограждением с табличкой в руках. На табличке было написано: «Соня, мы здесь». Она писала эту табличку три часа, потому что руки тряслись и буквы выходили кривыми. Софья увидела табличку, остановилась, прочитала. Потом перевела взгляд на женщину, державшую её: маленькую, седую, согнутую в старом пальто.
– Мама...
Голос Софьи треснул. Галина Андреевна уронила табличку. Они стояли друг напротив друга, мать и дочь, и не могли сделать шаг, потому что между ними было четырнадцать лет, и эти четырнадцать лет были стеной, которую нельзя перешагнуть, можно только медленно, по кирпичику, разобрать. Мать сделала шаг первой. Обняла Софью, прижала к себе. Софья стояла, как деревянная: она отвыкла от объятий. В тайге не обнимались, в тайге касались друг друга только по необходимости: передать инструмент, помочь встать, перенести ребёнка. Нежность была роскошью, на которую не хватало ни сил, ни тепла. Потом мать увидела внуков. Четверо детей, стоявших за спиной Софьи, смотрели на незнакомую старую женщину с насторожностью.
– Это мои внуки?
Голос матери дрожал.
– Да, мама. Это Айсен, это Дмитрий, это Сардана, это Илья.
Она назвала их русскими именами, которые дала им при рождении, хотя в роду их звали по-эвенкийски. Мать протянула руку к Айсену, и мальчик отшатнулся. Галина Андреевна дёрнула руку, как от ожога. В его глазах было столько боли, что Софья не выдержала и заплакала. Впервые за много лет заплакала по-настоящему, не тихо, не про себя, а в голос, как плакала в первые дни на стойбище. Отец, Пётр Васильевич, стоял в стороне. Ему было семьдесят восемь, он перенёс два инфаркта, ходил с палочкой. Он не плакал. Он смотрел на дочь, и по его лицу невозможно было понять, что он чувствует. Потом он подошёл, положил руку на плечо Софье, сказал тихо:
– Ты вернулась.
И всё. Больше ничего не сказал, больше ничего и не нужно было. Адаптация заняла месяцы. Софью с детьми поселили в квартире родителей, двухкомнатной на окраине Москвы. Квартиру, которую дали родителям после того, как их старое жильё отобрали, ушло в перестроечные годы. Софья не узнавала Москву. Город изменился до неузнаваемости. Реклама, огни, машины, люди в странной одежде. Магазины с товарами, которых она не видела никогда.
Она заходила в супермаркет и стояла посреди зала, глядя на полки, уставленные едой, и не могла пошевелиться. Столько еды. В тайге они голодали неделями, а здесь полки ломились от продуктов. И люди проходили мимо, не обращая внимания, как будто это было нормально. Для них это было нормально. Для Софьи это было безумием.
Журналисты узнали о её истории. Первый звонок раздался через неделю после приезда. Потом второй, третий, десятый. Газеты, телевидение, радио — все хотели интервью, все хотели сенсацию. «Женщина-Маугли», «14 лет в тайге», «Белая шаманка», «Дети духов». Заголовки один страшнее другого. Софья отказывалась говорить. Закрывала дверь, не подходила к телефону, не открывала конверты с логотипами редакций.
Она не хотела быть сенсацией, она хотела тишины. Той самой тишины, которая была в тайге, когда падал снег и мир замолкал. И ничего не было слышно, кроме потрескивания костра и дыхания спящих детей.
Дети пошли в школу. Это было решение социальных работников, которые вели семью Софьи. Решение правильное с точки зрения логики, катастрофическое по последствиям. Айсен, тринадцатилетний мальчик, не знавший ни букв, ни цифр, ни элементарных правил поведения в обществе, оказался в классе с детьми своего возраста. Он сидел за партой и не понимал ничего. Не потому, что был глупым: он был умён, наблюдателен, сообразителен, как любой ребёнок, выросший в дикой природе. Но его ум был заточен под другие задачи.
Он мог прочитать след зверя на снегу, но не мог прочитать букву на доске. Он мог разжечь костёр в метель, но не мог включить свет в классе. Одноклассники смеялись над ним, и он не понимал, почему, потому что в тайге смех был редкостью и означал радость, а здесь смех означал жестокость. Софья видела всё это и чувствовала, как внутри неё нарастает что-то тёмное, тяжёлое.
Она вытащила детей из одного мира и бросила в другой, и оба мира были чужими, и нигде не было дома. И она спрашивала себя каждый вечер, лёжа на полу, на который не могла спать: а что, если ей нужно было остаться? Что, если тайга, при всей её жестокости, была для детей лучшим миром, чем этот город, с его шумом, смехом и равнодушием? Она не знала ответа. И, как покажет время, ответа не будет.
***
Суд проходил в Якутске, в здании городского суда, зимой 2001 года. Дело привлекло внимание прессы. Журналисты приехали из Москвы, из Новосибирска, даже иностранные корреспонденты пытались получить аккредитацию. Заголовки газет кричали: «Шаман похитил учительницу», «14 лет в плену», «Белая шаманка якутской тайги». Каждый заголовок был как удар, и каждый удар приходился по Софье, которая не хотела ничего этого. Не хотела суда, не хотела журналистов, не хотела, чтобы её жизнь раскладывали по полочкам перед камерами.
На скамье подсудимых сидели шестеро. Николай, шаман, организатор похищения. Степан, охотник, который переводил для Софьи и который был первым, кто заговорил с ней по-русски на стойбище. Ещё четверо мужчин рода, непосредственно участвовавших в похищении. Все шестеро выглядели чужеродно в зале суда, как звери в клетке. Их посадили на скамью, и они сидели неподвижно, глядя перед собой, не понимая половины того, что происходило. Для них суд был ритуалом чужого мира, таким же непонятным, как для Софьи когда-то были обряды Николая.
Обвинение квалифицировало действия подсудимых по нескольким статьям: похищение человека, незаконное лишение свободы, удержание с применением насилия. Прокурор, женщина средних лет с жёстким голосом, зачитывала обвинительное заключение сорок минут. Каждый факт звучал сухо и страшно.
– В ноябре 1986 года группа лиц, действуя по предварительному сговору, совершила похищение гражданки Ремезовой Софьи Петровны, 1962 года рождения. Потерпевшая была насильно перемещена на расстояние примерно триста километров от населённого пункта и удерживалась в течение четырнадцати лет в условиях, исключающих возможность самостоятельного возвращения.
Факты, даты, километры, годы. Жизнь Софьи, разложенная на юридические формулировки. Софья давала показания во второй день процесса. Она вошла в зал, и все замолчали. Журналисты подняли камеры, зрители вытянули шеи. На ней было простое тёмное платье, волосы собраны в пучок, лицо без выражения. То самое лицо, которое научилось не показывать эмоций за четырнадцать лет в тайге. Она села на место для свидетелей, и судья попросил её рассказать, что произошло.
Софья говорила два часа. Тихим, ровным голосом, без слёз, без надрыва. Она рассказывала о приезде в посёлок, о первой встрече с Николаем, о подарках у дверей, о похищении, о шести днях на нартах, о стойбище, об обрядах, о голоде, о детях. Она говорила, и в зале стояла такая тишина, какой не бывает в судах. Тишина, от которой звенит в ушах. Тишина, которая означает, что люди забыли дышать. Один из журналистов потом написал в своей статье, что за тридцать лет работы он слышал сотни показаний, но никогда не слышал ничего подобного. Не потому, что факты были ужаснее других. Ужаснее был голос: ровный, мёртвый голос женщины, которая рассказывала о четырнадцати годах своей жизни так, будто рассказывала о чужой.
Прокурор задавал уточняющие вопросы, Софья отвечала коротко, точно.
– Вы пытались бежать?
– Дважды, в первый год. Оба раза заблудилась, вернулась сама, потому что иначе замёрзла бы.
– Вас наказывали за попытки?
– Не кормили три дня.
– Вы участвовали в обрядах добровольно?
– Нет. Если отказывалась, не давали еду.
– Почему не обратились за помощью?
– К кому? Триста километров тайги, ни дорог, ни людей. Бежать с детьми невозможно. Без детей не хотела.
Защита попыталась смягчить картину. Адвокат Николая, назначенный государством, пожилой юрист с усталыми глазами, строил линию защиты на культурных традициях. Он вызвал этнографа, профессора из Новосибирского университета, который объяснил суду, что шаманские верования эвенков являются частью их культурного наследия, что понятие «дух-проводник» существует в их мифологии столетиями. Что для Николая похищение Софьи было не преступлением, а религиозным актом, подобным тому, как в других религиях люди совершают паломничество или строят храмы. Прокурор возражала жёстко:
– Религиозные верования не дают права лишать человека свободы. Никакая традиция не оправдывает похищение. Закон един для всех, независимо от верований.
Николай выступил с последним словом. Через переводчика он говорил десять минут, и каждое его слово было пропитано убеждённостью, которую невозможно подделать. Он рассказал, что его род вымирал, что охота становилась хуже с каждым годом, что олени болели, что дети рождались слабыми. Духи сказали ему, что нужна белая шаманка, проводник между мирами, которая вернёт роду силу. Он ждал знака, и знак пришёл. Женщина с белыми волосами появилась в посёлке. Он не мог ослушаться духов. Это было бы предательством. А предательство духов означало гибель рода. Он посмотрел на Софью через зал, через головы журналистов, через стекло защитной перегородки.
– Она не хотела быть с нами, я знаю. Но род выжил, дети родились, олени стали здоровыми, охота вернулась. Духи были правы. Мне жаль, что ей было плохо, но я спас свой род.
Зал молчал. Софья смотрела в пол. Приговор огласили через неделю. Восемнадцать лет лишения свободы каждому из шестерых. Максимальный срок по совокупности статей. Судья зачитывал приговор пятнадцать минут, и голос его был ровным, профессиональным. Но когда он дошёл до слов «о четырнадцати годах, проведённых потерпевшей в неволе», голос дрогнул. Николай выслушал приговор с закрытыми глазами. Степан опустил голову. Остальные четверо сидели неподвижно, как камни. После оглашения приговора журналисты бросились к Софье. Она стояла у выхода из зала суда, ждала, пока адвокат подгонит машину, и смотрела на мокрый снег, падающий на асфальт. К ней подбежала девушка с микрофоном и камерой за спиной.
– Софья Петровна, что вы чувствуете после приговора?
Софья посмотрела на неё.
– Ничего. Совсем ничего. Восемнадцать лет за четырнадцать. Это не компенсация. Это арифметика. А моей жизни уже не вернуть никакой арифметикой.
Эта фраза стала заголовком всех газет на следующий день: «18 за 14. Это не компенсация. Это арифметика». Журналисты обсуждали, общество спорило. Одни говорили, что срок слишком мал. Другие, что судить шамана по светским законам несправедливо. Третьи, что виноваты власти, которые не смогли обеспечить безопасность молодой учительницы в диком краю. Споры шли неделями, потом утихли. Мир забыл Софью Ремезову. Как забывает обо всём, что не касается его лично. Но Софья не забыла, она не могла забыть. Потому что четырнадцать лет нельзя забыть. Их можно только нести, как камень, который нельзя положить.
Софья пыталась вернуться к нормальной жизни. Это словосочетание «нормальная жизнь» стало для неё проклятием. Социальные работники, психологи, чиновники — все говорили одно и то же: «Вам нужно вернуться к нормальной жизни». Но что такое нормальная жизнь для женщины, которая четырнадцать лет проводила обряды у костра в якутской тайге? Что нормально? Ходить на работу, стоять в очереди в магазине, смотреть телевизор, платить за квартиру. Каждый из этих простых действий был для Софьи подвигом, маленьким сражением с миром, который двигался слишком быстро, говорил слишком громко и требовал слишком много.
Она попыталась вернуться к преподаванию. Пришла в районный отдел образования, показала диплом, который мать хранила все эти годы в шкафу вместе с другими документами Софьи. Диплом выпускницы советского вуза 1985 года. Сотрудница отдела, молодая женщина лет двадцати пяти, ровесница Софьи на момент исчезновения, посмотрела на бумагу и подняла глаза.
– Вы понимаете, что вам нужно пройти переаттестацию? Программа изменилась, стандарты изменились, всё изменилось. Вы не преподавали пятнадцать лет.
– Понимаю. Что нужно сделать?
– Курсы повышения квалификации, экзамены, практика. Минимум полгода. У вас есть средства на это?
Средств не было. Мать предложила деньги, свои накопления, пенсионные, отложенные на похороны. Софья отказалась. Не потому, что гордая, а потому что понимала: эти деньги — единственные, что есть у старых больных родителей. Она устроилась на работу в районную библиотеку, ту самую, где когда-то работала её мать. Место было свободным, платили мало, но Софье не нужно было много. Она привыкла жить без денег, без вещей, без всего того, что считается необходимым в городе.
Книги, полки, тишина читального зала — вот что ей было нужно. Книги, по которым она тосковала четырнадцать лет, которые снились ей в чуме. Запах типографской краски и бумаги, который она помнила, когда забыла всё остальное. Дети адаптировались по-разному. Младшие двое, Сардана и Илья, привыкли быстрее всего. Детская гибкость, способность принимать новое как данность, помогла им освоиться за несколько месяцев. Сардана пошла в первый класс вместе с семилетними детьми, хотя ей уже исполнилось восемь, и к концу года научилась читать и писать. Илья, шестилетний, пошёл в детский сад, и воспитатели удивлялись его наблюдательности и терпению — качествам, которым научила тайга.
Но тяжелее всего было Айсену. Старший сын Софьи, тринадцатилетний подросток, помнил тайгу лучше всех и тосковал по ней сильнее всех. Он не мог привыкнуть к городу. Не мог привыкнуть к школе, где нужно сидеть за партой шесть часов, не двигаясь. Не мог привыкнуть к людям, которых было слишком много и которые говорили слишком быстро. Он был охотником, рождённым в тайге, выросшим среди оленей и деревьев, и город для него был тюрьмой. Такой же, какой тайга была для его матери в первые годы плена. Ирония, которую Софья осознавала каждый день и от которой ей хотелось выть. Айсен убегал. Трижды за первый год. Каждый раз его находили на вокзале: он пытался уехать на восток, в Якутию.
– Домой, мама. Там лес, олени, тишина. Здесь нельзя дышать.
Софья сидела с ним на лавочке у вокзала, держала за руку и не знала, что сказать. Потому что он был прав. Там было тихо, там было проще, там можно было дышать. Но там была тюрьма, а здесь свобода. И свобода оказалась тяжелее тюрьмы.
Годы шли. Софья работала в библиотеке, привыкала к городу медленно, по миллиметру. Училась пользоваться мобильным телефоном, который ей купили на работе. Училась ходить в магазин, выбирать продукты, стоять в очереди. Училась засыпать на кровати, хотя первые два года стелила одеяло на пол. Училась закрывать окна на ночь, хотя от закрытых окон задыхалась. Каждый навык давался борьбой. Каждый шаг к нормальности стоил усилий, которых никто вокруг не замечал.
Мать умерла через три года после возвращения Софьи. Тихо, во сне, как устают и засыпают люди, которые дождались того, чего ждали всю жизнь, и больше ни на что не хватает сил. Галина Андреевна ждала дочь четырнадцать лет. Дождалась. Увидела внуков и ушла, как будто выполнила последнее задание и получила разрешение отдохнуть. Софья стояла у гроба и не плакала, потому что слёзы высохли, как высыхали в тайге. Отец пережил мать на полгода. Ушёл так же тихо, так же во сне. Софья осталась одна с четырьмя детьми в двухкомнатной квартире на окраине Москвы.
Айсен ушёл из дома в семнадцать лет. Не убежал, ушёл. Сказал матери:
– Я еду в Якутию. Мне там лучше. Здесь я умираю.
Софья не стала его останавливать. Она помнила, как сама умирала в первый месяц в тайге. И знала, что означает это слово. Умирают не физически, а внутри. Когда мир вокруг чужой и ничто не помогает. Айсен уехал, устроился в оленеводческое хозяйство в Якутии. Работал пастухом, жил в тайге. Той самой тайге, из которой его забрали. Он звонил матери раз в месяц, коротко: «Жив, здоров, олени в порядке». Софья слушала его голос в трубке и слышала в нём то, чего не слышала в Москве, — спокойствие.
Остальные трое остались с ней, выросли, пошли в школу, потом дальше. Дмитрий стал тихим, замкнутым молодым человеком. Работал на складе, не любил людей, но любил мать. Сардана оказалась самой адаптированной из всех. Училась хорошо, окончила колледж, устроилась в аптеку. Илья, младший, тот, который помнил тайгу меньше всех, стал самым обычным городским подростком: с наушниками, с телефоном, с друзьями. Как будто тайги никогда не было. И это было одновременно утешением и болью для Софьи, потому что Илья был доказательством того, что тайгу можно забыть, а она не могла.
Софья так и не вернулась к преподаванию. Работала в библиотеке до пенсии. Тихая женщина с белыми волосами, которая расставляла книги по полкам и иногда застывала на минуту, глядя в окно, будто видела что-то, чего не видели другие. Читатели не знали её историю. Для них она была просто библиотекарша: немолодая, неразговорчивая, аккуратная. Иногда дети из читального зала подходили к ней и просили почитать им вслух. И она читала тем самым голосом, которым четырнадцать лет читала стихи у костра перед охотниками, которые думали, что слышат язык духов.
По ночам ей снилась тайга. Всегда одна и та же картина: поляна, костёр, звёзды, тишина. И бубен Николая, далёкий, ритмичный, похожий на сердцебиение Земли. Она просыпалась или лежала в темноте, слушая шум машин за окном, и не могла понять, где она: в чуме или в квартире, в прошлом или в настоящем. Границы между двумя мирами стёрлись, и Софья жила на этой границе, не принадлежа ни одному из них. Она никогда не говорила о тайге ни с детьми, ни с коллегами, ни с редкими знакомыми. Только однажды, через много лет после возвращения, её соседка по дому, пожилая женщина, зашла на чай и спросила:
– Софья Петровна, а правда, что вы жили в лесу с шаманами? Я в газете читала, давно, но запомнила.
Софья помолчала, отпила чай.
– Правда.
– И как там было?
Софья посмотрела в окно, на бетонные дома, на серое небо, на провода, перечёркивающие горизонт.
– Тихо. Там было очень тихо.
Соседка не поняла. Для неё тишина была пустотой, отсутствием звука. Для Софьи тишина была целым миром, который она потеряла дважды. Первый раз, когда её увезли из Москвы в тайгу, и второй раз, когда её увезли из тайги в Москву. Два похищения, два мира, два молчания. И между ними четырнадцать лет, которые нельзя забыть, нельзя простить и нельзя вернуть.
Софья Ремизова живёт в Москве, ей за шестьдесят. Она ходит на работу, покупает хлеб в магазине через дорогу, звонит Айсену в Якутию раз в месяц, смотрит, как растут Дмитрий, Сардана и Илья. И каждый вечер садится у окна и смотрит на город. Она свободна. Впервые за много лет, по-настоящему свободна. Но свобода пахнет бензином и мокрым асфальтом, а не хвоей и снегом. И иногда, в самые тихие ночи, когда город замолкает на секунду, Софья слышит бубен. Далёкий, ритмичный, как сердцебиение. Она знает, что это память, не духи, не Николай. Просто память, которая не отпускает. И не отпустит никогда.